Игорь Николаев – Справедливость для всех (страница 99)
Потом…
Елена сначала развернулась, выхватывая кинжал, затем уже сообразила, что вызвало такую реакцию. Рядом расслабился бретер, также поднявший меч. Один лишь Артиго стиснул челюсти, напряженный, как струна. У основания ратгауза проползла, стеная, чья-то убогая тень, совершенно бесполезная и безобидная. При более внимательном рассмотрении тень оказалась служкой церкви, тем самым, который раскрашивал стены разными веселыми и жизнерадостными картинками. Парню досталось, однако умеренно — если сравнивать с бедствиями, накрывшими Фейхан. Всего-то порезали голову и что-то сломали. Крови много, но зарастет довольно быстро. С душой, надо полагать, все обернется куда сложнее и тяжелее.
Елена отвернулась и почти сразу же забыла о юном художнике.
— Надо идти, — без энтузиазма, но с решимостью профессионала сказал Раньян. — Надо сеять страх и ужас. Брать в плен городских советников. Убивать и поджигать дальше. Все, что сейчас в наших руках, легко утечет сквозь пальцы с восходом солнца.
Бретер не стал продолжать, но и так было ясно, что имеется в виду. Подмога, даже с учетом стремительного марша, придет в лучшем случае к полудню. Скорее к закату. Впереди долгие часы, которые жители Фейхана должны провести в липком ужасе и панике, отшибающей рассудок.
— Да, — согласилась Елена. — Страх сам себя не посеет.
И они отправились сеять ужас и разрушение, ломать и жечь, провожаемые полуживотным стоном и воем раненого живописца.
Когда горизонт показал тоненькую, исчезающе слабую полоску грядущего восхода, Бьярн вышел на площадь. Великан был страшен, забрызган кровью и вообще походил на самого настоящего упыря, восставшего из могилы. Левая рука висела плетью. Длинный старый меч выщербился от железа и костей настолько, что в верхней трети клинка походил на мелкозубчатую пилу. Казалось чудом, что сталь выдержала, не переломившись. Окажись именно здесь и сейчас какой-нибудь точильщик, он крепко задумался бы над тем, удастся ли качественно выправить лезвия, не проще ли заменить оружие, поместив стального ветерана на посеребренные гвоздики — украшать стену фамильных покоев. Или, на худой конец, положить в какой-нибудь арсенал, чтобы вселять почтительное уважение в сердца визитеров — дескать, вот как следует жить и сражаться.
Доспехи на искупителе были посечены в хлам, нагрудник помимо алых брызг испачкан еще и засохшей рвотой — от контузии великан периодически блевал, не отрываясь от процесса войны. Кольчуга висела драной ветошью, стеганая поддевка торчала неряшливыми лоскутами. У рыцаря треснуло несколько ребер, он хромал еще сильнее обычного, верхнюю губу надрезал скользящий удар, который заодно лишил бойца половины усов. Бьярн и в типичном состоянии мог послужить иллюстрацией к вопросу «а его вообще можно убить?», теперь же — вдвойне.
И все же старый изувер был счастлив. Кривая, дикая ухмылка половины рта перекосила и так скособоченное лицо. Единственный глаз пылал злым весельем и жаждой убийства.
Бьярн вышел на середину площади, пнул мимоходом тележку со старой жесткой капустой, шагнул дальше, давя жухлые кочаны, как отсеченные головы. Оглянулся на все стороны света — по многолетней привычке, памятуя — стрелы и удары в спину, бывает, настигают даже счастливых и довольных жизнью людей. Убедившись, что никто не собирается ткнуть сзади кинжалом или чем-то еще, Бьярн задрал голову к небу и поднял целую руку, перехватив меч за основание клинка, будто христианский крест.
Искупитель (в котором сейчас не было ничего, совершенно ничего от какого-либо искупления и покаяния) закрыл глаза, вслушиваясь в какофонию дичайшего шума, который накрыл гибнущий город. После гигант широко раздул ноздри, втянул дымный воздух, насыщенный запахом крови и гари, как пересоленная и переперченная похлебка. И, в конце концов, улыбаясь, Бьярн прошептал, тихо-тихо, лишь для одного-единственного слушателя:
— Отец Небесный, благодарю Тебя. Добрый Господь, как же хорошо… как дивно, как удивительно хорошо…
На юге великого города Āltepētl Maltiliztli, неподалеку от Ācalquīx Carzio Hueyi, раскинулся Музей Искусств. Строго говоря, это скорее комплекс построек, занимающий несколько квадратных километров, потому что, как писали мудрецы давних времен: мир бесконечно огромен, и дел в нем свершается много. Культуре Третьей Империи «Континента призраков» отведено самостоятельное здание, в котором объединились модерн и узнаваемые элементы архитектурного стиля эпохи заката династии Готдуа.
Здесь всегда людно и всегда много подростков, потому что оружейная коллекция Музея, без преувеличения, богатейшая в мире. Тут собраны поистине уникальные предметы, включая доспех Черной Королевы, в котором она, по легендам, защищала Большую дамбу от абордажных команд Алеинсэ.
Увы, живопись пользуется куда меньшим успехом и популярностью. К тому же Война Гнева сурово обходилась с непрочным холстом и красками, а то, что не погубили злые руки, слизывало шипастым языком Время. В картинных собраниях обычно мало посетителей, а те, чьи шаги отзываются эхом в обширных залах, за редкими исключениями представляют студентов или туристов на плановой экскурсии.
В дальнем углу третьего зала висит один из непопулярных, малоизвестных экспонатов. Это удивительно само по себе, если учесть великолепную, почти уникальную сохранность полотна. Разумеется, краски выцвели от времени, потеряли изначальную яркость, однако, странное дело, это пошло картине на пользу. Так свечи, хоть уступают электричеству, позволяют увидеть многое не в истинном, но в другом, более романтическом свете. Однако факт — «Три черных всадника» редко попадают на страницы печатных изданий, им не посвящаются длинные монографии, здесь не толпятся критики. Даже вандалы — подлинный бич просвещенного времени! — со своими бредовыми концепциями «искусство умерло!» не лелеют планы, как бы им уничтожить драгоценный артефакт.
Подлинная картина Бассенге (достоверно последняя, созданная несчастливым и безумным творцом) очень безыскусна композиционно, являя нам прямо-таки эталонный образец простой до примитивности двухточечной перспективы.
Фоном служит пылающий город, точнее улица, и горящие дома по обе стороны от нее. Желтые языки кусают серый закопченный камень, яростно бросаются на доски, играючи швыряют по ветру ослепительно яркие угольки. Сажа повисла темными струйками, слишком легкая, чтобы сразу пасть на мостовую, слишком тяжелая, чтобы взлететь к черному небу. Искусство Бассенге оживляет злое пламя, временами кажется, что зритель смотрит не на плоский холст, а в оконную раму, созерцая истинные события, кои произошли века назад. Но, как было сказано, дорога, камень, дерево, пламя — все это лишь фон. Рама для центра композиции, в которой, как легко понять из названия полотна, неспешно едут навстречу зрителю три всадника.
Вернее сказать — три фигуры, потому что силуэты нарочито темны и лишены каких-либо атрибутирующих признаков. По относительным размерам и формам следует предположить, что всадники — мужчина, женщина и ребенок (быть может, субтильный подросток). И… собственно, на этом все. Три черных всадника на черных же конях. Ни единого проблеска, лишь три пары глаз мерцают отраженным светом. Увы, текстовое описание даже в малой степени не в силах передать впечатление, производимое, как говорится, «itztlacachiliztli in ichtaca», то есть собственными глазами. Слова, фотографии, копии, даже самые точные, совершенные копии — все это лишь бледные тени оригинала.
Бассенге сумел сделать то, чего не удавалось живописцам до него и получалось у единиц — после. Он использовал несколько сотен оттенков черной краски, создав Объем и Сущность в монохроме. Поэтому Всадники не кажутся плоскими, одномерными, отнюдь — они по-настоящему живые, полны Содержания и Действия.
И та же вдохновленная рука, что дала истинное бытие черноте, наполнила зловещей, потусторонней жизнью глаза Всадников. Это не просто игра света, нет. Если вглядеться, возникает откровенно, скажу я вам, неприятное ощущение — словно мы видим отражения самих душ Всадников.
Три средоточия Тьмы. И лишь глаза светятся красно-желтым, словно рубиново-янтарные капли. Шесть маленьких зеркал отразили пламя пожарищ и алую свежепролитую кровь. Не просто отразили, но вобрали в себя, показав частицу природной сущности безымянных фигур.
Но все это может увидеть — и осознать! — лишь внимательный, крайне взыскательный и опытный взгляд. Обычный же посетитель замечает три безыскусных черных силуэта на огненном фоне и спешит мимо, чтобы увидеть портретные галереи, а также «по-настоящему» знаменитые, великие полотна с громкими названиями, за которыми сокрыты общеизвестные события. «Граф Весмон охотится на тыдру, крайне невежливую», «Молотобойцы в мастерской платнера», «Огненновласая дама с мечом», «Черепа в крипте благородного семейства», «Свадьба дочери Герцога аусф Фийамона», «Три девочки у фонтана» и другие.
А еще полезно знать, что Бассенге всегда рисовал натуру, только натуру. Мастер полагал кощунством сохранять кистью нечто абстрактное, выдуманное, не существующее и не действующее по воле Создателя. В своих работах безумный художник зачастую вольно обходился с оригиналом, первоисточником, толкуя события и персоны, скажем так, очень широким взглядом творца. Тем не менее, все картины его авторства изображают действительно происшедшее и достоверно существовавших «акторов». Все… за исключением «Всадников».