Игорь Нарский – Жизнь в катастрофе. Будни населения Урала в 1917-1922 гг. (страница 91)

Новое обострение продовольственной проблемы в начале 1921 г. болезненно задело горнозаводское население. Пресса писала, что «продовольственный кризис, естественно, отразился на настроении рабочих и создал реальную угрозу невыполнения металлургических программ уральских заводов», поскольку «...рабочим заводов приходится зачастую голодать, тем более что кроме хлеба им ничего больше не отпускается».[1157] В начале года рабочие крупных заводов Урала получали на месяц 36 фунтов хлеба — в два раза больше, чем остальное население (счастливое исключение составляли шахтеры Кизеловских копей, пользуясь пайком в 35-60 фунтов).[1158] В феврале 1921 г. последовало новое урезывание нормы рабочего пайка. Из Богословского района озабоченно писали, что «в связи со сбавкой пайка 15-го февраля работа начинает расстраиваться, ...в рядах рабочих появился некоторый хаос и неорганизованность; к собраниям стали относиться апатично...».[1159] Прошедшее накануне X съезда РКП(б), в феврале 1921 г., пленарное заседание всех советских учреждений Авзяно-Петровского завода отмечало оторванность поселков от ссыпных пунктов и железной дороги, усугубившую сбои в снабжении жителей продуктами: «Из всех докладов видно, что продовольствием за весь 1920 год нормально никто не был снабжен, а в 1921 году совершенно еще не выдано ни одного фунта».[1160] Участились невыходы на работу, что объясняется самым прозаическим обстоятельством — отсутствием теплой одежды и обуви. Так, среди рабочих южноуральских металлургических заводов к февралю 1921 г. лишь каждый пятый рабочих был обеспечен обувью.[1161]

Казалось бы, что если уж рабочие страдали от убогости распределительной системы, будучи символической основой советской власти, то снабжение армии — единственной реальной опоры большевистского порядка — должно было функционировать бесперебойно. Однако и в отношении этой категории уральского населения обеспечение необходимыми продуктами и предметами осуществлялось с многочисленными срывами. В июле 1920 г. — через год после завершения гражданской войны на Урале — документы Челябинской губернской ЧК констатировали, что «среди красноармейцев вызывает недовольство плохое, часто антисанитарное, состояние помещений, недостаточность питания и обмундирования, а иногда несправедливое распределение имеющегося обмундирования, и грубое обращение командного состава с красноармейцами». В августе челябинские чекисты вновь вернулись к этой теме: «недостаток снабжения обмундированием, пищей, ограниченная выдача кипятка, теснота помещения, насекомые, грубое обращение комсостава вызывает у красноармейцев недовольство». К приезжающим агитаторам они относились с недоверием, заявляя: «Вы нам только зубы заговариваете, а соли нет, бани нет. Нас вши заели».[1162] Осенью 1920 г. красноармейцы по-прежнему были совершенно не обмундированы, даже лаптями их снабжали неаккуратно и в недостаточном количестве. Продовольственный паек — два фунта хлеба в день — не обеспечивал сытого существования. Семьи красноармейцев оказались вообще обойденными помощью государства: в первой половине 1920 г. во многих волостях Челябинской губернии им не выдавались пайки.[1163] Если в городах и заводских поселках карточная система с грехом пополам, но функционировала, то в сельской местности она фактически не работала: советская власть была слишком слаба, чтобы поставить под свой систематический контроль повседневную жизнь деревни, и слишком бедна, чтобы обеспечить ее хотя бы самыми элементарными продуктами и предметами несельскохозяйственного производства. Деревенские жители постоянно жаловались на отсутствие соли, спичек, керосина и нехитрых сельскохозяйственных орудий. Более того, на селе принцип классового распределения был поставлен с ног на голову. Крестьянская беднота, которую советская власть декларативно поддерживала как ближайшего союзника, на деле была ею покинута. После завершения сбора продразверстки 1920 г., зимой 1920-1921 гг., местные власти отпускали хлеб только для сеющего населения, еще не в конец разоренного реквизициями последних месяцев.[1164] Социально слабая часть деревни была брошена на произвол судьбы.

Вопреки расхожему в российской публицистике рубежа 80-х-90-х гг. мнению о изощренности большевистской распределительной политики времен «военного коммунизма», якобы целенаправленно работавшей на удушение голодом классовых противников и обеспечивавшей благоденствие партийного аппарата, она была слишком слаба и бестолкова, чтобы накормить досыта кого-либо, кроме московской партийной верхушки.[1165] Абсолютному большинству населения России, включая ответственных партийных работников губернского масштаба, советская карточная система донэповского периода не могла обеспечить большего, чем самое скромное, чаще полуголодное существование. Размах реквизиционных акций не соответствовал жалкому эффекту снабженческой практики. Реквизиционно-распределительная система периода «военного коммунизма» была отмечена убогостью, недостойной разоблачительного пафоса.

 Как ни противоречило идеалам коммунистического строительства существование рыночных отношений, большевистская диктатура была не в состоянии вытеснить их централизованной распределительной системой. Гонения на рынок в преднэповское время, безусловно, вели к его сужению. По подсчетам специалистов, удельный вес вольного рынка в удовлетворении минимальных потребностей россиян сократился в 1920 г., по сравнению с 1918-1919 гг., примерно в два раза, занимая, тем не менее около 30% в структуре источников снабжения населения.[1166] Рыночная стихия, сколько ни пытались ее потушить, подспудно тлела. Ее нелегальный характер в сочетании с несовершенством распределительной системы лишь подхлестывал цены на продукты питания и товары массового спроса, больно ударяя по бюджету «обычного человека». В марте 1920 г. пуд муки по вольным ценам в Перми стоил 2100-2200 р., фунт масла — 1000 р., четверть молока — 400 р., погонная сажень дров — 200 р. При таких ценах официально установленный прожиточный минимум — 840 р. в месяц — никого не мог удовлетворить.[1167] В апреле, по оценке Пермской губернской рабоче-крестьянской инспекции, цены на «частном рынке» достигли ужасающих размеров. Пуд картошки невозможно было купить дешевле 500 р.[1168] В мае, в связи с потеплением и окончанием весенней распутицы, приток продуктов в города увеличился и цены поползли вниз. В Вятке в первой декаде мая рыночные цены на молоко снизились с 400 до 350 р., к середине мая — до 300, к концу июня — до 200. Поздней весной начали снижаться цены на яйца (до 400 р. за десяток), масло (до 800 р. за фунт).[1169]

Если в продовольственном деле государство пыталось по мере сил конкурировать с частниками, то в сфере обслуживания оно вынуждено было терпеть преобладание частной инициативы. В Челябинске весной 1920 г. существовали частные парикмахерские, цены в которых были доступны горожанам: стрижка и бритье в марте стоило 60 р. [1170] Не исчезли и частные сапожники, которым власти пытались навязать умеренные расценки. В мае 1920 г. Челябинский губотдел труда установил таксу на пошив и ремонт обуви: сапоги гражданского образца должны были стоить 480 р., мужские штиблеты и дамские ботинки — 351,7 р., детские ботинки — 154 р. Починка каблуков и подметок оценивалось в суммы от 38,6 до 117,8 р. [1171] Придерживались ли сапожники этих расценок, остается неизвестным и скорее сомнительным.

Преимущественно в частных руках находилось и банное дело, что отнюдь не содействовало улучшению санитарного состояния городов. В Троицке, например, при почти полном отсутствии «советских» бань, частники, именуемые «банщиками-спекулянтами», брали за мытье 200 р. [1172]

Обуздать рост цен на крестьянские продукты властям не удавалось. У крестьян было более чем достаточно оснований для того, чтобы запрашивать за свои товары по максимуму. Площади посевов в связи с политикой государственных реквизиций поступательно сокращались. В Курганском уезде, например, в 1920 г. было засеяно лишь 55% пахотной земли 1919 г.[1173] К тому же погодные условия весны-лета 1920 г. не позволяли надеяться на большой урожай. Так, в Вятской губернии неожиданно резкими морозами в мае были повреждены озимые, вследствие чего возник риск получить всего 20-30% урожая.[1174] В августе из-за засухи начались грандиозные лесные пожары, уничтожавшие лесные заготовки и целые деревни, что также мешало крестьянским полевым работам. Ряд местностей Южного Урала из-за нестерпимой месячной жары остался без хлеба и без трав. Кроме того, дефицит и обусловленные этим скачки цен на городские товары массового спроса заставляли крестьян принимать ответные меры. Дороговизна задела все стороны крестьянской жизни, в том числе патриархально-языческие традиции. В Нолинском уезде Вятской губернии недоступно высокими стали цены на невест, достигая 20-25 тыс. р. Одна из губернских большевистских газет жаловалась, что особенно тяжело выкупить невесту вернувшимся с фронта красноармейцам, которым для создания семьи приходится чуть ли не продавать последнюю корову.[1175] Наконец, слишком высок был риск потерять привозимые для продажи продукты, наткнувшись на заградительный отряд или попав в рыночную облаву. Даже в случае успешной продажи товаров была опасность расстаться с выручкой или купленными на нее предметами. Крестьян обирали не только продотрядники, но и дезертиры, повстанцы и просто шайки грабителей. Особенно страдали от этого сельские жители сопредельных с Башкирией южноуральских территорий. Так, обитатели Петровского района в Оренбуржье жаловались на беспокойных соседей из башкирских кантонов: крестьяне везли последний хлеб и картофель для обмена на оглобли, оси, деготь, колеса и телеги, которые на обратном пути отбирались башкирами.[1176]