Игорь Нарский – Жизнь в катастрофе. Будни населения Урала в 1917-1922 гг. (страница 92)
С августа 1920 г. в связи с участившимися сбоями в выдаче продовольствия спрос на рыночную продукцию приобрел ажиотажную окраску, вызвав головокружительный взлет вольных цен. Меры властей против рыночной лихорадки вызывали у обывателя только раздражение. В Перми во второй половине августа был прикрыт «Толчок» — базар, существовавший с дореволюционных времен. Следствием этой акции власти стал рост цен на масло, мануфактуру, яблоки и прочее, а активность частных торговцев была перенесена на издавна действовавший Черный рынок. Этому факту одна из сводок Пермской губчека уделила особое внимание:
«Население страшно негодует и ропщет на Соввласть за то, что спекулянты перешли на Черный рынок, куда обыкновенно приезжают крестьяне и под влиянием последних назначают такую же цену на продукты первой необходимости».[1177]
Осенью 1920 г. вольные цены были уже на порядок выше, чем весной. В Вятке в ноябре наступил «молочный голод»: четверть молока, в которое крестьяне подмешивали воду, стоила на рынке 2-2,5 тыс. р. — в 10 раз дороже, чем летом. При жаловании большинства горожан в 1,5-2 тыс. р. молочные продукты, как и многое другое, становились недоступны. Рыночный ажиотаж вызывал частые эксцессы между покупателями, боявшимися остаться без продуктов:
«На рынке получаются такие вещи: привезет крестьянин молока четвертей 6, его окружат человек семьдесят граждан, таща друг у друга, перебивают молоко, взвинчивают цены, ссорятся, и дело доходит до драки».[1178]
Зимой 1920-1921 гг. рынок беднел на глазах. Несмотря на астрономические цены, достать самое необходимое становилось трудной задачей. В Екатеринбурге — столице Урала — в январе 1921 г. невозможно было приобрести спички».[1179]
Среди бестолковщины реквизиционно-распределительных потуг государства и вялых конвульсий рынка быт уральского населения на глазах превращался в руины. Люди, движимые одним мотивом — желанием уцелеть — вынуждены были переживать тяжелые времена в жалких бытовых условиях, далеких от элементарных основ цивилизации.
Санитарное положение в городах было катастрофическим. В первые месяцы 1920 г. в Вятке свирепствовали инфекционные заболевания, для борьбы с которыми организовывались домовые комитеты, прежде всего ответственные за чистоту домов, дворов и прилегающих улиц. В феврале-марте 1920 г. в городе было около 600 больных сыпным тифом, ежедневно от него умирало в среднем четыре человека. К концу марта больных было 400, а в апреле эпидемия пошла на убыль. На исходе апреля тифозных больных в Вятке осталось 160.[1180] Похоронная служба не справлялась с потоком жертв бытовой неустроенности: в середине марта на кладбищах города скопилось множество гробов с умершими, так как рабочие не успевали рыть могилы. Между тем, спасительные морозы проходили.[1181]
В начале сентября 1920 г. бывший Александровский сад в Вятке, переименованный в сад «Красная звезда», демонстрировал живые следы заброшенности: упавшие деревья не были убраны, по саду свободно разгуливали козы.[1182] Как и ранее, в бедственном положении пребывали тротуары губернского центра. В декабре 1920 г., по свидетельству местной прессы, «ходьба по ним стала почти невозможной, в ночное время поэтому публика предпочитает идти по дороге».[1183]
Аналогичная антисанитария и неустроенность охватили и другие города. В сентябре 1920 г. в частном письме пермский житель сокрушался: «Тифом болеют с голоду, прямо валяются на дороге, что будет дальше?»[1184] Тогда же в официальном органе Уфимского губкома РКП(б) рисовался неприглядный вид улиц Уфы:
«Наши улицы превращены в форменные помойные или выгребные ямы. Обыватели уфимских домов разучились, пожалуй, даже ходить так называемыми черными ходами. Выметенный ли сор, слитые ли помои, выеденную от яйца скорлупу и тому подобные лоскутки и объедки они смело и безнаказанно выносят в парадные двери и выливают в соседнюю с тротуаром канаву, рассчитывая на бесплатное санитарное действие дождевой воды. Даже еще проще бывает, сплошь да рядом все это просто летит из окна, попадая подчас прямо на головы проходящих.
В результате вышеизложенного уличные канавы до того изгажены и загружены без всякой периодической чистки, что мостики совершенно закупорились и бурлящей дождевой воде приходится размывать без того разбитые тротуары. Особенно это выявляется на улице Чернышевской. На этой улице вместо прежних водосточных канав и мостиков — следы свиного постоя. Ко всему этому необходимо еще прибавить целое кладбище собачьих, кошачьих да крысиных трупов — и вот вам полная картина санитарного состояния нашего города».[1185]
Зимой зловонные кучи превращались в ледяные горы, передвигаясь по которым, уфимские обыватели рисковали переломать себе кости:
«Хождение по тротуарам даже центральных улиц нашего города, не только ночью, но и днем даже становится небезопасным. После снежных метелей образовавшиеся большие заставы в некоторых улицах совершенно закрыли проходы. Укатавшиеся, а местами обледенелые мостовые с глубокими ухабами и высокими снеговыми буграми не только не очищаются, а даже не посыпаются песком или золой» [1186]
В преддверии весны 1921 г. екатеринбургская пресса забила тревогу о положении с питьевой водой в городе: Малаховская площадь, на углу которой находился единственный источник чистой воды — «Малаховский ключ» — была «сплошь завалена навозом и нечистотами». С таянием снега накопившаяся грязь грозила затопить ключ, оставив город без питьевой воды.[1187]
В уездном захолустье городское хозяйство пребывало в еще большем запустении. В Верхотурске, например, оставленные «буржуазией» при отступлении «белых» дома и к маю 1920 г. не были приведены в порядок. Огородные площади города почти не были засеяны, изгороди ветшали.[1188]
Местные жители и власти время от времени прилагали усилия к созданию более благоприятных условий существования. Так, с 7 по 13 июня и Ижевске была объявлена «неделя труда», в течении которой люди мостили улицы и рыли канавы.[1189] Однако периодические кампании по благоустройству городов не могли предотвратить надвигавшегося запустения.
В ветхость и негодность приходили не только коммуникации и внешний облик городов, но и интерьер жилых помещений. Жилищные условия горожан перестали соответствовать хотя бы минимальным гигиеническим нормам, жилища все более напоминали нечищеные загоны для скота. В январе 1920 г. екатеринбургские чекисты констатировали скверную работу местного жилищного отдела: распределения жилья и переселения рабочих в дома бежавшей «буржуазии» не производилось, вследствие чего «...рабочие и беднейшая часть населения по-прежнему ютится в маленьких, полуразвалившихся, в нетопленых и неосвещенных квартирах».[1190] Летом 1920 г. Верхнеуральская ЧК информировала губернское начальство в Челябинске о том, что бывшая «буржуазия» имеет в городе по две комнаты на человека; советские работники злоупотребляют служебным положением — «все национализированные дома бежавших заняты ими, между тем для красноармейцев отводят какие-то сараи».[1191] В Перми жилищный фонд необратимо разрушался, в том числе стараниями самих владельцев жилья: хозяевам было выгоднее распродать строительный материал, чем держать квартирантов, поэтому они, как только освобождались помещения, ломали печи, трубы, выставляли рамы и стекла.[1192] В Вятке лишь в январе 1921 г. была создана комиссия для обследования жилищных условий рабочих. Мотивируя ее возникновение, местная пресса писала: «Пора, наконец, нашим рабочим выйти из холодных, промозглых, вонючих подвалов».[1193] В том же месяце Челябинская губчека сигнализировала о бедственном положении местных рабочих коммунального хозяйства, которое было не в силах позаботиться об элементарных условиях существования не только городского населения, но и собственных работников:
«Рабочие Челябинского коммунального хозяйства — это какие-то загнанные, всеми покинутые люди. Эти рабочие всецело предоставлены власти, а порой и произволу разных административно-хозяйственных лиц, начиная с заведующего коммунальным хозяйством и кончая поваром. Рабочие находятся в скверных жилищных условиях. В общежитии живут вместе мужчины и женщины, в воздухе стоит сплошная ругань. На все жалобы и заявления рабочих заведующий коммунальным хозяйством отвечает угрозами отправить в концентрационный лагерь».[1194]
В чудовищных условиях пребывали формально опекаемые государством социально слабые слои. Челябинский уездный отдел народного образования в апреле 1920 г. в письме в губком РКП(б) живописал «ужасающее положение» детских приютов города и уезда. У детей отсутствовали обувь, одежда и белье, починить которые было невозможно — не было ниток. Городские приюты были переполнены в пять раз выше нормы, из-за чего детям приходилось спать по двое-трое на одной кровати. Из-за отсутствия телег в отделе наробраза продукты доставлялись в приюты неаккуратно. Просьбы о помощи в различные учреждения наталкивались на отказ. Более того, официальные инстанции, призванные заботиться о социально слабых, сами обирали детей. Так, отдел социального обеспечения после передачи приютов из его ведения наробразу забрал из приюта имени В.И. Ленина четыре коровы, из приюта на курорте «Виктория» — 12 коров, запасы манной крупы и проч. Он отказался также передать наробразу склады, в которых находились вещи, мануфактура и обувь, принадлежавшие приютам. Отсутствие учебных занятий приводило к тому, что «от безделия дети приюта предаются различным порокам». Условия жизни приютских детей внушали работникам наробраза опасения растерять своих питомцев: