Игорь Нарский – Жизнь в катастрофе. Будни населения Урала в 1917-1922 гг. (страница 89)

О положении крестьян в момент завершения сбора продразверстки свидетельствует следующий эпизод, происшедший в Сыростанской волости Миасского уезда. Вечером 18 февраля 1921 г. у исполкома собрались голодные крестьяне со 107 дворов с просьбой выдать им хлеб. Местное начальство, не имея запасов муки, обследовало крестьянские дворы, с тем чтобы распределить частные припасы среди голодных. В 80 домах было найдено хлеба на два-три дня, в остальных не удалось обнаружить ни куска хлеба.[1125]

В марте 1921 г. грядущая голодная катастрофа стала очевидной. Крестьяне и казаки были встревожены тем, что необходимого количества зерна и фуража они не получат, что нечего будет сеять и не на чем будет пахать. Санарское лесничество, используя крестьянских лошадей на хлебозаготовительных работах, выдавало на лошадь всего по пять фунтов овса в сутки. Следствием стал падеж: из 21 лошади с работ вернулось лишь 9. В Челябинском уезде нужное для сева количество семян имелось только в Мишкинском районе. К ссыпке посевных семян в общественные амбары население относилось с крайним недоверием, подозревая, что под видом бронирования осуществляется еще одна разверстка. Крестьяне села Буланово Чудиновской волости, чуя недоброе в любом мероприятии советской власти, отказывались объединяться в «пятидворки» для взаимопомощи в случае голода: по их мнению, власти пытались таким образом согнать их в коммуны. Облик деревни ранней весной 1921 г. приближался к характерному для следующей зимы: за отсутствием фуража крестьяне стали раскрывать соломенные крыши.[1126]

Трагические масштабы реквизиционная политика приобретала на всех земледельческих пространствах Урала. Так, в информационном письме Оренбургского губернского комитета РКП(б) от 14 декабря 1920 г. рисовалась зловещая картина реквизиций, как две капли воды похожая на проведение разверстки у соседей из Челябинской губернии:

«Настроение населения районов к Советской власти враждебно. Причина — непомерная разверстка хлебных продуктов [при] неумелом обхождении продработников с гражданами и непосильная гоньба обывательских подвод.

Отбираемые райпродкомом у населения скот, картофель, капуста, огурцы и арбузы в большинстве случаев пропадают, скот дохнет с голоду. На одной Марьевской базе пало более 600 голов рогатого скота, картофель и другие продукты померзли, и все это на глазах у тех же крестьян, у которых отбиралось, выкидывается в овраг, конечно, крестьяне чуть ли не открыто говорят, что Советская власть лишь только старается разорить, сама не ест и другим не дает».[1127]

Поголовный падеж скота был повсеместным явлением. В декабре 1920 г. он шел и в райпродкоме Орска.[1128]

Реквизиции сопровождались не только вопиющими проявлениями бесхозяйственности, но и необоснованными репрессиями. Согласно данным информационной сводки Оренбургско-Тургайской губчека за 1-15 января 1921 г., райпродком Петровского района при обнаружении у кого-либо спрятанного хлеба налагал штрафы на весь поселок, включая выполнивших разверстку. Продагенты, найдя у последних один-два пуда мяса или два-три фунта мыла, тут же реквизировали находку. Частыми были случаи конфискаций имущества, вплоть до мелочей. Известны были и факты дележа конфискованного между продагентами.[1129]

Особой безжалостностью отличался сбор продразверстки в районах, в которых хлеб в 1920 г. не уродился. Так, при урожае 110 тыс. пудов зерна в Аргаяшском кантоне Малой Башкирии запланированная разверстка составляла 250 тыс. пудов. Она была выполнена в объеме 116 тыс. пудов: крестьяне отдали весь урожай и вынуждены были прикупать хлеб на базарах кантона для отдачи государству.[1130]

Объектом реквизиционной политики во второй половине 1919-1920 гг. были и городские жители. Так, в ночь с 27 на 28 августа 1920 г. была произведена облава в Челябинске с целью взятия на учет продовольственных запасов горожан. Были реквизированы припасы муки, за вычетом пуда на едока и трехмесячной нормы в соответствии с продовольственной категорией. В итоге многие обыватели лишились права на получение продовольствия за сентябрь-ноябрь.[1131]

Факты свидетельствуют, что и в городах реквизиционные службы находились в состоянии хаоса, вследствие чего распределительная система в городах, подобно бездонной бочке, поглощала или бессмысленно губила значительную часть изъятого у населения добра. Примером тому служат результаты обследования хозяйственной части Челябинской губчека, доклад о которых поступил в губком РКП(б) 20 марта 1920 г. В нем анализировались отчетность, учет и распределение имущества, описывались склады и их состояние, инвентарь и его учет. В докладе отмечалось, что хозяйственной отчетности просто нет, «имеется масса имущества, на которое отсутствуют приходные документы». К какому периоду оно относится и сколько его, документально выяснить не представлялось возможным. Особо подчеркивалось, что «агентура недостаточно точно фиксирует в протоколах обыска отбираемые вещи». В делах не имелось подлинных протоколов обыска, учет конфискованного имущества не проводился. Имевшееся на складах губчека имущество расходовалось по трем статьям — выдавалось сотрудникам чрезвычайной комиссии за наличный расчет по формальной и явно заниженной оценке, передавалось им во временное пользование, направлялось в другие советские учреждения, причем в первое время существования выдачи осуществлялись исключительно своим работникам.[1132] «Самоснабжение» — термин, рожденный в первые годы советской власти и служивший эвфемизмом понятию «расхищение» — продуктами питания и вещами осуществлялось в губчека в неограниченном количестве.

Завхоз грозной организации предоставил к ревизии помещение семи складов, однако 2-3 марта 1920 г. были случайно обнаружены еще пять кладовых губчека, о которых он, как оказалось, не имел ни малейшего представления. Эти брошенные склады с вещами и продуктами были отчасти опечатаны, причем настолько небрежно, что по печатям невозможно было определить их хозяев, отчасти стояли не опечатанными. Содержимое складов представляло собой печальную картину:

«Во всех складах имущество было свалено в кучу, вместе с шелковыми и меховыми вещами лежали сырые кожи, сахар, чай, ломаные и разобранные велосипеды, электрические принадлежности и прочее... Меховые и другие вещи были частично изъедены крысами и молью. Говорить о распределении товаров и их сортировке не приходится, так как это считалось излишней роскошью».[1133]

С учетом инвентаря дело обстояло не лучше, чем с учетом вещей, поступающих в результате обысков. По итогам проверки было предложено провести детальную ревизию хозяйственной части губернской ЧК и с этой целью создать постоянно действующую комиссию, а также предать суду ответственных работников губчека «за допущенное ими преступно-небрежное отношение к хранению и учету имущества, составляющего собственность республики».

Однако легкомысленное отношение к обобществленному имуществу не поддавалось искоренению. Осенью 1920 г. челябинские чекисты отмечали, что в губсовнархозе «царит хаос»; заведующий складом сырья сгноил более 500 кож и потворствовал спекуляции спиртом. Заведующий пищевым отделом того же учреждения не уберег от мороза 11 вагонов картофеля, который в итоге сгнил.[1134]

Граница между халатностью и сознательным должностным преступлением была размыта. Комиссия по ревизии деятельности уфимских заградительных отрядов в сентябре 1920 г. констатировала:

«Помещения складов на Оренбургской и Вавиловской пер[еправах] непригодны, как в отношении сохранности продуктов, так и в пожарном отношении. Продукты не пересылаются на приемные пункты, иногда слишком подолгу, так что получается загрузка складов... [...] Книги ведутся очень плохо, т.к. агенты делают слишком много помарок и поправок. Книги не прошнурованы, плохо пронумерованы и не заверены. Приходно-расходная — не отвечает своему назначению, т.к. в нее заносятся не все операции. Документы на сданные продукты существуют не все... [...] Учесть неправильные действия отрядов можно только при наличии фактов преступления; в противном же случае это совершенно невозможно».[1135]

Политика реквизиций была примитивна, как дубинка троглодита. Она предоставляла широчайшие возможности для произвола и всевозможных злоупотреблений. Оборотной стороной ее неэффективности стала жалкая распределительная система, для большинства населения едва покрывавшая потребности нищенского, полуголодного существования.

  После национализации торговли большевистское государство попыталось извлечь из острой продовольственной проблемы пользу, приучая население к принципам распределения будущего коммунистического общества. В марте 1919 г. декретом СНК были созданы потребительские коммуны, к которым приписывалось все население местности. К осени 1919 г. городские кооперативы в каждом городе были объединены в единые потребительские коммуны, руководимые горпродкомами. Однако «коммунистический рай» в городах был более чем сомнителен. Карточная система распределения была крайне ненадежна: население до момента выдачи продуктов не имело ясного представления, что, в каком количестве и по каким ценам будет продаваться, и даже после объявления дня и ассортимента выдачи не было уверено, хватит ли продовольствия на всех. Планировать домашний бюджет, ориентируясь исключительно на пайковую систему, было невозможно.