Игорь Нарский – Жизнь в катастрофе. Будни населения Урала в 1917-1922 гг. (страница 87)
В высохших озерах жители собирали солончаковую озерную траву для прокорма скота.
Представление о страшном лете 1920 г. дают отрывки многочисленных крестьянских писем из разных мест Урала, посланных служившим в Красной армии близким родственникам и перехваченных пермским и вятским отделениями военной цензуры. Эти простодушные свидетельства крестьянского горя не требуют комментария:
Оханский уезд, 6.1920:
«Хлеб, скот берут, за землю берут 112 рублей [за] одну десятину... натуральный и подоходный налог. А вы чего-то спите, взяли [бы] все в свои руки, а то кто-то распоряжается нами и все берут беспощадно».
Екатеринбургская губерния, 1.08.1920:
«Жизнь действительно — полный беспорядок, людей замучили эти проклятые коммунисты, в Урал гонят рубить дрова и в подводы, отбирают скот, почти все стараются съездить за хлебом в Казань, а коммунисты по дороге грабят, последнее сваливают. Покосов тоже нигде не дают. Вообще от наших коммунистов жизнь стала невозможной».
Оренбургская губерния, 2.08.1920:
«Дорогой сын, у нас здесь дерут с пяток до головы, берут все: хлеб, скот, шерсть, масло, яйца, хлеб берут весь до фунта, а шерсть делят пополам, яйца семь шт[ук] с десятка, а я ездила в Бреды, там этой шерсти навалено несколько пудов, если она нужна, то сперва нужно убрать ту шерсть, которая есть у них, а потом уже брать у нашего брата-крестьянина. У нас они отбирают последний фунт, а там гниют тысячи пудов, то они не видят».
Оханский уезд, 6.08.1920:
«У нас в деревне беспорядки, пришли раз солдаты и увели у нас корову молоденькую, накладывают очень большие налоги. Если есть в амбаре пуд муки, то полпуда отбирают. Не знаем, как и жить, очень плохо... [...] Слово сказать сейчас нельзя, а то арестуют. Еще у нас отбирают картошку и яйца. Петя, эта власть очень плохая».
Оханский уезд, 9.08.1920:
«У нас хлеба взяли по пуду с души, масло взяли по 3 фун[та] с коровы, яиц по 4 с чел[овека]. Теперь опять просят корову, 12 коров с общества, сена триста пуд[ов]. Так что Вы, Терентий, жизнь свою на фронте проводите, а здесь нас разорили до конца, за что Вы страдаете на чужой стороне?»
Чердынский уезд, 9.08.1920:
«У нас отбирают масло насильно, 4 фун[та] отдали, и хочут взять корову, отбирают хлеб 2 снопа на 3-й, или картошку 2 ведра, нам 3-е, или так же и репу. Масло взяли все, нам не оставили, а если масла нет, то велят занять да отдать, и гонят ехать, если не поеду, то буду арестована. Федя, у нас опять стало как в прошлом году, не знаю, кому пожаловаться».
Пермь, 21.08.1920
«Хоть страду сняли, а пользы нет опять. Хлеб отбирают. Эх, какая пришла наша жизнь несчастная. Тятя, как-нибудь хлеб берегите, спрятайте. Какая пришла наша жизнь, не дадут нам пожить весело, так и проживешь ни за что, и не стало ничего своего, все обирают».
Вятский уезд, 29.08.1920:
«Все с нас теребят, только отдай, нам ничего не дают: ни кос, ни серпов, ни железа, ни гвоздей, ни керосину, ни спичек, ни соли, ни сахару и ничего. Надсадили, дрова рубили и возили на железную дорогу».[1107]
Реквизициям в деревне не видно было конца. В декабре 1920 г., за три месяца до замены продразверстки налогом, из Вятской губернии обреченно писали: «Беда с житьем — все теребят коммунисты: отдай, да коммунисты наехали злые».[1108]
В больно хлестнувшей крестьян реквизиционной кампании 1920 - начала 1921 г. четко сфокусировались конкурировавшие друг с другом обстоятельства: некомпетентность и кабинетное начетничество московского начальства, бессилие противостоять приказам центра и исполнительное рвение губернских властей, революционный фанатизм и рвачество непосредственных исполнителей продразверстки. Ситуация, сложившаяся в деле хлебозаготовок в Челябинской губернии — яркое тому свидетельство.
В августе 1920 г., когда задание по заготовке хлеба для Челябинской губернии уже дважды пересматривалось и в результате сократилось с 25 до 17 млн. пудов — в том числе 15 млн. пудов продовольственного хлеба, 0,5 млн. крупяного и 1,5 млн. кормового — председатель губернского исполкома М.Х. Поляков в секретном письме председателю Совнаркома В.И. Ленину с тревогой писал о «полном несоответствии цифры продразверстки по Челябинской губернии с ее продовольственными и кормовыми ресурсами». Наложенная наркомпродом на губернию разверстка исходила не из действительной урожайности, а из заранее положенной нормы в 13,5 пудов с десятины посева. Между тем, в 1920 г. губернию постиг неурожай, вследствие чего выполнение задания — самого большого по сравнению с другими губерниями Советской России — было нереальным. Председатель губисполкома жаловался в письме, что его аргументы в пользу снижения разверстки и оставления в губернии некоторого количества семенного хлеба в фонд по обсеменению 1921 г., изложенные в беседах в Москве с заместителем наркома продовольствия Н.П. Брюхановым, членом наркомата продовольствия И.Н. Смирновым и секретарем ЦК РКП(б) Н.Н. Крестинским, не возымели действия. Н.П. Брюханов, как и И.Н. Смирнов, по словам М.Х. Полякова, «указал... на объективное положение, создавшееся в стране в связи с неурожаем в целом ряде губерний республики при громадных требованиях на хлеб для армии и населения, обязывающее идти по пути предъявления самых громадных требований в области заготовок, не останавливаясь в наихудшем случае даже перед тем, чтобы изымая сейчас пригодный для посева хлеб, в 21 году допустить тем самым сокращение посева».
Между тем, аргументы председателя исполкома были весомы: среди них фигурировали и расширение губернии, население которой выросло за счет территорий соседних Оренбургской, Тобольской и Тургайской губерний до 2 млн. человек, и высокий процент рабочих и служащих, и более 400 тыс. неспокойного казачества, и малочисленность в крестьянстве «пролетарского» и «полупролетарского элемента», и удобство степных районов для действий шаек дезертиров, и соседство грозящих набегами кантонов Башкирии, и партизанский дух крестьян Кустанайского уезда — переселенцев с Украины, и малочисленность советских и партийных работников. М.Х. Поляков настаивал на пересмотре размеров разверстки, предупреждая, что в противном случае следует ожидать крестьянских восстаний, так как хлеб придется «выкачивать» в объемах, губительных для сельского хозяйства.[1109]
В том же месяце губернская ЧК сообщала в информационной сводке, что недовольство крестьян объясняется «отсутствием хотя бы минимального снабжения продуктами фабрично-заводского производства, как-то — мануфактурой, спичками, мылом, солью, дегтем и т.д. Крестьяне часто с упреком говорят, что город, хотя и понемногу, но все получает, а от них все забирают и ничего, кроме разноцветных бумажек, не дают».[1110] Основанием для брожения было и то, что выполнившим разверстку по скоту запрещалось продавать излишки рогатого скота, что многие желали бы сделать для покупки лошадей.
В сентябре 1920 г. беды посыпались на крестьян Челябинской губернии со всех сторон. Во-первых, добившись от Москвы почти двукратного сокращения разверстки, губернские власти считали своим долгом выполнить ее во что бы то ни стало. За подписями председателя губисполкома и губпродкомиссара в волостные и станичные исполкомы был направлен приказ, содержащий следующее распоряжение:
«1. Объявить населению, что наложенная на него разверстка должна быть выполнена, хотя бы выполнение ее пришлось провести за счет потребности самого населения, причем на волости, селения и отдельных домохозяев при каждом случае продажи мешочникам продуктов разверстка будет увеличена на то количество, которое продано, а при повторной продаже они будут арестовываться и имущество конфисковываться.
2. Никаких учетов продуктов у населения, проверки запасов обеспеченности самого населения не производить, при предъявлении требования у домохозяина все причитающееся по разверстке количество изымать, в случае невыполнения этого в назначенный срок арестовывать его и конфисковывать все продукты, скот, имущество.
3. Подлежат аресту руководители Советов и продкомов, не выполнившие разверстку».[1111]
Во-вторых, крестьяне изнывали от активизации так называемых дезертиров — оставшихся на территории Южного Урала с 1919 г. осколков «белых» формирований, пополнявшихся беглецами из Красной армии и из обложенных непомерными поборами и повинностями деревень и станиц. Если ранее крестьянство и казачество относились к ним с симпатиями, то осенью 1920 г. отношение к дезертирам изменилось: те, как и советская сторона, отбирали у крестьян телеги, лошадей, хлеб, а осенью, в преддверии холодов — теплые вещи.[1112]
Октябрь прошел в Челябинской губернии под знаком еще большего ужесточения разверсточной кампании. Под впечатлением от сбоев в ее осуществлении росла нервозность местных властей. Приказ от 9 октября, подписанный председателями губисполкома, губпродсовещания и губпродкомиссаром страдал двусмысленностью и предоставлял простор произволу на местах. В нем, с одной стороны, требовалось активизировать сбор разверстки, не останавливаясь перед самыми жестокими репрессиями:
«Месяц новой заготовительной кампании прошел. Первые сроки для выполнения разверстки миновали, между тем из поступающих сведений по заготовкам не видно реальных результатов продработы, за исключением необоснованных жалоб о неисполнимости данных разверсток и притока ходоков в губернию. Трехлетний опыт продработы приводит к необходимости не пропускать с самого начала рациональных мероприятий и, захватив урожай, не допускать сокращения выполнения разверсток...».[1113]