Игорь Нарский – Жизнь в катастрофе. Будни населения Урала в 1917-1922 гг. (страница 86)
«...ревизионная комиссия обнаружила в складе учетной комиссии совершенный хаос: вещи валяются как попало, не разобраны — так, в одном ящике можно найти все, а в другом пусто и так далее, причем заведующий складом совершенно не знает, что у него находится в одном ящике, что в других. Служащие склада праздно ходят из угла в угол и произвольно роются в вещах».[1097]
Неизбежным следствием маразма безвластия становилась практика прямого насилия со стороны государственных институтов, которая должна была компенсировать их безнадежную слабость и некомпетентность. Опыт чрезвычайных мероприятий военного времени казался в этой обстановке спасительным инструментом. Несмотря на прекращение боевых операций в регионе, уральское население продолжало пребывать в атмосфере террора, конца которому не было видно.
Вскоре после изгнания «белых» из Пермской губернии печатный орган Пермского губернского организационного бюро РКП(б) и Пермского губернского революционного комитета опубликовал заметку об инциденте в Ершовской волости Осинского уезда, куда в последней декаде августа 1919 г. прибыл большевистский агитатор, созвавший крестьян на собрание:
«Один крестьянин осмелился пожаловаться вышеуказанному товарищу на местный Ревком, говоря, что последний отобрал у него единственную рабочую лошадь... Принял ли это к сведению агитатор — неизвестно. Но дело в следующем: на другой же день после отъезда агитатора Ревком призывает жалобщика, подвергает его аресту и держит некоторое время в кутузке, после чего у граждан, говорит, отпала всякая охота жаловаться».[1098]
Екатеринбургская ЧК также фиксировала случаи террористических выходок низовых органов власти, сопровождаемых нелепыми угрозами. Так, в Верхотурском уезде, согласно политсводке за 16-20 ноября 1919 г., местные партийные органы «заставляют насильно записываться в партию РКП(б), заставляют насильно работать на субботниках, даже и беспартийных пугают тем, что кто не запишется в партию РКП(б) или не пойдет работать на субботник, тот не получит продовольствия».[1099]
В том же отчете отмечались факты неправильных действий властей, превышения полномочий, особенно со стороны милиции, вызывавших у его малограмотного составителя прямые аналогии с поведением милиционеров до падения советской власти в губернии: «...во многих являются прошлогодние выходки; прицепит револьвер сбоку и отнимет что-нибудь подходящее и разделят между собою или выпьют, что и портит настроение масс».
Население стонало от безрадостной дилеммы: и отсутствие власти, и ретивость распоясавшихся стражей порядка сулили ему тяжелые испытания и неисчислимые опасности. Эту перспективу испытали на себе обитатели всех уголков Урала. Сочувствие и доброжелательность крестьянства к советской власти, вынужденная покорность казаков то и дело взрывались вспышками откровенной враждебности. В ряде станиц на территориях, входивших в ведение Оренбургского укрепленного района, распоряжения новой власти проводились в жизнь исключительно с применением военной силы.[1100]
На пепелище гражданской войны явственно проступали контуры нового «порядка», прославленного стараниями большевистской пропаганды и советской историографии как «военный коммунизм», в котором вынужденная бедность якобы компенсировалась железной организованностью и безупречной дисциплиной. Реально же условия жизни «маленького человека» в то время были, очевидно, принципиально иными, чем рисовала советская апологетика. Неподдающееся воображению современного человека запустение среды обитания и деградация материальных основ жизни дополнялись управленческим хаосом и двусмысленностью принципов и механизмов распределения катастрофически «съеживавшихся» запасов самого необходимого. С карточной системой «классового» распределения продуктов и принудительной моделью организации труда, насильственными реквизициями и террором в деревне и городе причудливо соседствовали рынок и вольные цены, предпринимательская активность и торговые операции, едва скрываемое недовольство советской властью, в том числе в стенах советских учреждений, и взрывы яростного сопротивления ее распоряжениям в селах и станицах. Жизнь по-прежнему была полна опасностей, ход ее — неясен, будущее — непредсказуемо.
Полтора года кульминации «военного коммунизма» с середины 1919 до начала 1921 г. прошло для уральских жителей под знаком центральной проблемы, которая вот уже несколько лет становилась все более острой, несмотря ни на смену режимов, ни на обещания каждой вновь утверждающейся власти. Этой упрямой проблемой являлось обеспечение населения продуктами питания и предметами первой необходимости. Поступательное падение их производства и разрушение системы их свободой циркуляции приводили к тому, что «...в дни торжества материализма материя превратилась в понятие, пищу и дрова заменил продовольственный и топливный вопрос».[1101] Решение проблемы снабжения невероятно осложнялось неразвитостью системы аккумуляции и перераспределения продуктов и отрицательным отношением населения к реквизиционной модели пополнения их государственных запасов. Борясь против свободной торговли как «пережитка прошлого», «военно-коммунистический» режим не мог изобрести иной альтернативы, кроме насильственного изъятия продуктов у производителя, которое тяжелым грузом ложилось на крестьянские плечи.
Любопытные наблюдения о взаимосвязи состояния управленческого аппарата, эффективности реквизиционной политики и настроений и поведения крестьянства сделал в октябре 1919 г. агитатор 3-й Армии. В его докладе было отмечено, что когда по территории Среднего Урала летом 1919 г. проходила Красная армия, ее «...ждали с великим страхом, а не с радостью...», вспоминая мародерские выходки «красных» партизан в 1918 г. Страх вскоре сменился симпатией, однако, по его мнению, ее не следовало распространять на советскую власть: «красные» войска проходили, не оставляя после себя налаженного аппарата управления, не чиня препятствий свободе торговли, не осуществляя систематических реквизиций хлеба. У крестьян могла возникнуть иллюзия, что их наконец-то оставили в покое. Однако вскоре она была развеяна:
«В то время, когда начались реквизиции хлеба у крестьян, с заводских рынков совершенно исчез хлеб. Крестьяне, боясь реквизиций, не повезли хлеб на рынок, и уездные местные власти не поспели и до сих пор создать мало-мальски годного продовольственного аппарата...».[1102]
В итоге в октябре 1919 г. свободной торговли хлебом не было, поскольку она была запрещена, а своих запасов продовольствия у властей не имелось. Крестьяне предпочитали гноить хлеб или варить из него самогон, а государственные хлебозаготовки становились, по терминологии автора доклада, «боевой задачей дня».
Для эффективного функционирования реквизиционной системы, помимо прочего, не хватало надежной информации о крестьянских запасах. Власть была вынуждена полагаться на авось, требуя по максимуму, чтобы получить хоть что-нибудь. В конце 1919 - начале 1920 г. в Вятской губернии хлебная разверстка составляла 3,5 пуда на каждый, в том числе детский, душевой надел. Местная партийная газета предостерегала от уравнительных реквизиций, от которых прежде всего пострадала бы менее состоятельная часть деревни. «Кулаки» же в скором времени смогли бы продавать беднякам часть своих, значительно более солидных, запасов, по 700 и более рублей за пуд.[1103]
Анализируя в марте 1920 г. недавно прошедшие на Южном Урале крестьянские восстания, заседание ответственных работников Уфимской губернии отметило среди их причин непомерность заданий по разверстке. Их несоответствие реальным возможностям крестьян коренилось в информационном голоде: разверстка рассчитывалась по статистическим данным 1917 г. (!), так как никакими более поздними сведениями об уфимской деревне власти не располагали.[1104] Между тем, крестьянское производство зерна за три года существенно сократилось.
В 1920 г. произошло очередное, на этот раз наиболее радикальное снижение производственной активности крестьянства. Частное письмо из Пермской губернии за 2 мая 1920 г. отражало массовые настроения деревни:
«Мы пока здесь живем и работаем, но не по-старому, например: сейчас сев, на поле мало очень народа, сеют против прошлогоднего половину и менее, что нас ожидает в 21 году, не знаю, поля не засеяны и не обработаны. Слышны разговоры — для себя хватит».[1105]
Видимо, крестьянство надеялось на случай, никак не ожидая, что «красные» решатся на широкомасштабные и жестокие реквизиции и наберутся достаточных сил для их осуществления. Во всяком случае, апогей насилия над крестьянством, пришедшийся на позднее лето 1920 г., был воспринят ими как нечаянное, но неодолимое бедствие.
В национальных районах — в Вотской автономной области и в Малой Башкирии — реквизиций не ждали еще и потому, что эти регионы летом 1920 г. постигла жестокая засуха. Так, в Аргаяшском кантоне дождей не было семь месяцев:
«Еще в середине лета 1920 года в черноземной здесь по преимуществу почве на возвышенных местах от бесконечно палящих лучей солнца можно было видеть голое, выгоревшее пространство, с зияющими на нем черными извилистыми, вершковыми в диаметре трещинами».[1106]