Игорь Нарский – Жизнь в катастрофе. Будни населения Урала в 1917-1922 гг. (страница 85)
В Полевском районе, где началось ее введение, ссыпные пункты либо отсутствовали, либо пустовали — крестьяне отказывались сдавать хлеб. Карточная система также была введена лишь в Полевском районе, в некоторых других власти ограничились объявлением норм в 12-36 фунтов хлеба в месяц. Свободная торговля на деле в ряде местностей сохранялась. В Сысертском районе наблюдалось ухудшение продовольственного снабжения, в Верх-Исетском районе у населения совершенно не было хлеба, ощущался недостаток соли, спичек, керосина. Секретарь особого отдела ВЧК при 3-й Армии сообщал в Екатеринбургский губисполком в середине ноября 1919 г.: «Довожу до Вашего сведения, что если не улучшится положение с продовольствием в районе Надеждинского завода, то, смотря по настроению масс, может быть в скором будущем восстание».[1084] В Нижне-Сергинском районе осенью 1919 г., по оценке чекистов, с продовольствием также было «ужасно плохо». Выдача 5-фунтовых недельных пайков населению запаздывала на две недели и более. Торговля съестными припасами осуществлялась из-под полы. Запасы картошки населением были съедены. На почве голода рождались «контрреволюционные настроения»: население всего Красноуфимского уезда, густо усеянного горнозаводскими поселками, враждебно относилось к новой власти, ожидая скорого возвращения «белых», не давало хлеба и солдат, портило телеграфные столбы, закапывало хлеб в землю. Крестьяне перестали продавать продукты за «керенки» и пустили в оборот сибирские деньги. Двусмысленной была оценка умонастроений рабочих: «Рабочие массы всем довольны, но из-за продовольствия стали враждебно смотреть на Советскую власть».[1085]
Крестьянство Вятской губернии ответило на меры советской власти по ужесточению хлебной монополии привычными с предреволюционного времени действиями — превращением хлеба в алкоголь домашней выделки. Официальный орган вятской большевистской организации в октябре 1919 г. бил тревогу по поводу происходившего в Орловском уезде: «Хлеб, самое необходимое в это время, беспощадно губится пудами на проклятую самогонку. Крестьяне опаиваются до потери сознания».[1086]
Справедливости ради следует отметить, что губернские органы РКП(б) в тот период также не являлись островками благоденствия в океане простонародных бедствий. Хозяйственная часть Челябинского губкома партии, например, осенью 1919 г. прозябала. Заведующий хозяйственным комитетом губкома жаловался начальству об отсутствии фуража для содержания единственной кобылы, которая в официальных документах значилась как «партийная лошадь». Челябинский городской продотдел не отпускал по требованию комитета ни овса, ни отрубей, «и за наличный расчет сена также на базарной площади нет, а если появится хоть один воз на площади, то там дежурят от армии и не допускают к покупке частных...» Для решения проблемы докладчик предлагал назначить ответственного за закупку фуража в провинции. Видимо, предложение его не получило поддержки, поскольку губком РКП(б) и позднее бомбардировал горпродком просьбами предоставить на декабрь 1919 г. овса и мякины для содержания «партийной лошади».[1087]
Наряду с нехваткой продовольствия и фуража все больше сказывался многолетний дефицит предметов первой необходимости, в том числе одежды и обуви. За последние два-три года люди обносились, и если верхнюю одежду и обувь можно было пополнить за счет «моделей» военного образца (самым модным и престижным атрибутом внешнего вида после гражданской войны, как и во время нее, оставалась «кожанка»), то истлевшие от долгой носки нижнее белье и чулки заменить было нечем.[1088] Каждая попытка местных властей по возможности ослабить «одежный кризис» населения превращался в настоящую бюрократическую битву, осуществляемую с помощью потока телеграмм в центр, весомых обоснований и классовой патетики. Осенью 1919 г. Челябинский губком партии направил в Москву — в главпродукт наркомпрода — срочную телеграмму, содержание которой передается дословно:
«Губпродукт всю имеющуюся мануфактуру предназначенную рабочему населению Челябинска выдал губчрезкомтифу на борьбу с эпидемией точка Рабочие ужасном положении ходят голые точка Объединенные заседания Губкома Губревкома постановило просить Главпродукт выслать сверх наряда Челябинской губернии возможное количество мануфактуры точка Результатах просьбы просим телеграфировать».[1089]
За кризисом снабжения без труда различается застаревшая проблема, лихорадившая страну и регион с 1917 г. — управленческий хаос формально недавно утвердившейся и реально слабой власти. Так, в августе 1919 г. временный комитет челябинской организации РКП(б) направил в ЦК партии доклад, содержание которого свидетельствует о номинальном характере недавно установленной власти:
«При проведении партийной работы и руководстве Советской работой в Челябинском районе перед комитетом стоит трудная задача лавирования между разнородным населением, как рабочие, сибирские крестьяне, инородцы и казаки в Троицком и Челябинском уездах. До получения определенных директив от ЦК наша тактика состоит в осторожном и вдумчивом подходе к решению вопросов, затрагивающих разнородные части населения, и безусловно в сторону благожелательности. В особенности трудный вопрос казацкий».[1090]
Объезжая в сентябре 1919 г. ревкомы Челябинского уезда, инструктор-ревизор Г. Смолин обнаружил неутешительную картину неорганизованности в деятельности низших властных инстанций. Приехав 12 сентября в станицу Зверниголовскую он «...нашел в помещении станичного ревкома полный беспорядок; в здании грязь, и занятие хотя бы сколько-нибудь походило на учреждение, нет, а походило скорее на какую-то толкучку».[1091] Впечатление от станицы осталось у ревизора «скверное»: по его мнению, «казаки настроены враждебно, хотя ведут себя покорно, а крестьянское население запугано...» Все попытки проверяющего завербовать среди крестьян несколько информаторов для постоянной связи разбились о крестьянский здравый смысл, весьма точно оценивавший ситуацию и фактическую расстановку сил:
«...они просто из боязни отказываются и заявляют, что что-либо сделать можно будет, когда будет находиться в станице какая-либо реальная сила, а покуда даже нет от центра никакой милиции, а порядок охраняют местные 3 милиционера, что далеко не достаточно, по заявлению отдельных лиц из крестьян, в станицу проникают из степей вооруженные казаки, с целью шпионажа, и угрожают населению приходом белых, да еще есть слух, что в степи есть отряд казаков около 500 человек, готов напасть на окрестное население крестьян...».[1092]
Аналогичным было положение дел и в других обследованных ревкомах. В станице Усть-Уйское ревком находился во враждебной изоляции со стороны местных жителей. О состоявшейся беседе с местными представителями власти Г. Смолин писал: «Между прочим, ревком мне заявил, что если из Центра им не окажут поддержку реальной силой, то им просто придется оставить пост и скрыться из Усть-Уйской». В Шершневском поселке и станице Канашевской ревкомы не вели заседаний и делопроизводства, Баландинский станичный ревком также не действовал, а его секретаря — дьякона местной церкви — ревизор не застал: тот уехал в станицу Долгодеревенскую служить обедню. Резюме докладчика было пессимистичным: «Настроение жителей, как наблюдается, скверное, ибо они видят безвластие и беспорядок в ревкоме».[1093]
Скорой организации новых структур управления в немалой степени препятствовали личные амбиции, счеты и конкуренция в распределении властных полномочий. Обследование партийных и советских учреждений Красноуфимского уезда Екатеринбургской губернии в начале октября 1919 г. позволило проверяющим придти к выводу, зафиксированному в докладе Екатеринбургскому губернскому комитету РКП(б): «...основным тормозом в успешной организационной работе Красноуфимского исполкома и укомпартии являлась интрига, существовавшая между руководящими этой работой коммунистами, порожденная тяжбой из-за портфелей».[1094]
Было бы, однако, большим заблуждением полагать, что анархия господствовала лишь на степных окраинах юга или в лесной глуши горнозаводской зоны Урала. Крупные города региона также лихорадило от неорганизованности власти. В Екатеринбурге, неофициальной столице Урала, в течении трех последних месяцев 1919 г. губернское управление милиции существовало в лице одного начальника, что содействовало расцвету преступности,[1095] а в Вятке в сентябре 1919 г., как и двумя годами раньше, население было терроризировано хулиганскими выходками солдат. Красноармейцы охраны моста через реку Вятка время от времени нарушали покой жителей города беспорядочной стрельбой в воздух из винтовок и пулеметов. Власти пытались апеллировать в этой связи к «революционной сознательности» воинов, убеждая их, что «в переживаемый период гражданской войны при общем недостатке вооружения и снаряжения такое бесцельное расходование патронов недопустимо».[1096]
Чудовищный хаос царил в деятельности внушавших населению панический страх реквизиционных органах. В сентябре 1919 г. ревизия Челябинской учетно-реквизиционной комиссии обнаружила вопиющие нарушения в работе этой организации. При проверке описей конфискованного у «буржуазии» имущества и документов по его распределению обнаружилось, что «все эти документы в целом определенно и ясно говорят о полном хаосе во всей деятельности учетно-реквизиционной комиссии». Не оказалось актов, по которым можно было бы установить, кому принадлежали конфискованные вещи. В этой связи аннулировать незаконную конфискацию и вернуть отнятое, которое тут же распределялось и выдавалось, не представлялось никакой возможности. Описи составлялись карандашом на случайно попавшихся под руку листках бумаги и были зачастую скреплены, вопреки правилам, всего одной подписью. На описях имелись разнородные пометки, не оговоренные исправления, помарки и перечеркивания. При попытках сверить описи с актами принятого на склады выяснилось, что «описи и акты ничего общего между собой не имеют, что значится в описи, того нет в акте и наоборот». К тому же описания имущества в описях и актах были крайне неточны, их составители пользовались такими определениями, как «ящик запертый», «ящик с вещами», «корзина, закупоренная в рогожу», вследствие чего невозможно было установить, каково было содержимое этих предметов в момент реквизиции. В акте проверки был подведен неутешительный итог: