Игорь Нарский – Жизнь в катастрофе. Будни населения Урала в 1917-1922 гг. (страница 84)

«Мост на деревянных ряжевых устоях, ряжи пришли в ветхость, неоднократно чинены, особенно в местах соприкосновения с водой, концы прогонов совершенно сгнили, верхний настил весь проездился, местами доски до того изъездились, что колесами захватывает нижний настил. Во время больших водоразлитий вода в отверстие моста не помещается, разливается и проходит по Хлебной площади в старое русло р. Миасс, что является громадным неудобством для сношения жителей заречной части с городом».[1063]

Не только гражданское городское население, но и военные части, которым отдавался приоритет в вопросах бытового обеспечения, страдали от неустроенности повседневного существования. Согласно сводке политотдела Оренбургского губернского военного комиссариата от 7-8 октября 1919 г., в 5-м запасном полку «ощущается недостаток посуды и питания, нет обмундирования, помещения переполнены, в помещениях грязно».[1064] В отвратительном состоянии находились в декабре санитарные части:

«Во всех палатах... страшная грязь и холод. Матрасы немытые. На некоторых койках нет простыней. Белье на больных в большинстве случаев грязное. Плевательницы переполнены, из них течет на пол. Некоторые больные жалуются на то, что у них отбирают их вещи».[1065]

Не меньшее запустение объяло сельскую местность. В августе 1919 г. временный комитет челябинской организации РКП(б) в докладе в ЦК отмечал, что в казачьих станицах, мобилизовавших в последние месяцы мужское население в возрасте 14-45 лет для борьбы против Красной армии, «остались исключительно женщины, дети и старики», а в ряде мест «поля из-за ухода всего населения неубраны».[1066] Сельские жители Оренбургской губернии были брошены на произвол судьбы, страдая от оскудения условий существования и своеволия местных властей. Бюллетени губвоенкомата за ноябрь 1919 г. содержали информацию такого рода:

«Жители Угольной станицы комендантом облагаются непосильными налогами, во второй Красноярской станице комендант не заботится о проведении в жизнь постановлений и распоряжений Советской власти. В обеих станицах наблюдается усиление эпидемии сыпного тифа. В станицах Григорьевской и Прохладной ревкомы работают слабо, в последней нужен учитель. Кроме того, во всех вышеупомянутых станицах нет мельниц, жители питаются вареной пшеницей. Культурно-просветительская работа отсутствует. Газеты не получают».[1067]

В бедственном положении оказались сельские жители и других частей Урала. В Алтыновской волости Красноуфимского уезда Екатеринбургской губернии в ноябре 1919 г. из-за отсутствия учителей и пособий не работали школы, не было фельдшера и изб-читален.[1068] Даже Вятская губерния, в наименьшей степени пострадавшая от военных действий, в полной мере испытывала гнет пресловутой «разрухи». Здание больницы в селе Вахрушево Слободского уезда в октябре 1919 г. не отапливалось из-за отсутствия дров; больные мерзли и страшно голодали. В детской колонии в Уржумском уезде отсутствовали кровати, постельное белье, обувь и одежда. Никаких учебных занятий не проводилось. Из 58 детей, прибывших в середине августа 1919 г. из Северо-Двинской губернии, за два с небольшим месяца трое умерли, 12 были тяжело больны. Как констатировал очевидец, «дети от голода принуждены ходить по деревне и просить милостыню».[1069]

Гражданская война чувствительно задела горнозаводскую зону Урала. Пермская губернская ЧК в августе 1919 г. констатировала, что «заводы приступают к работам, но работа идет слабо вследствие недостатка рабочих и порчи машин белыми».[1070] Во время отступления «белых» был сожжен 21 вагон наиболее ценного оборудования Лысьвенского завода, со Златоустовского завода было вывезено более 200 вагонов техники. Направленный центром в регион для поднятия горного хозяйства крупный советский хозяйственник А.А. Андреев позднее вспоминал: «Не работало ни одного завода, ни одного рудника, ни одной доменной печи. Горнозаводской Урал, на который мы устремляли надежды, по существу был мертв».[1071] Острая нехватка топлива, электричества и сырья мешала восстановлению фабрично-заводских работ и в последние месяцы 1919 г. [1072]

Один из рабочих Верх-Исетского завода так живописал внешний облик предприятия после гражданской войны:

«В цехах спасались бродячие собаки от непогоды. Под крышами жили вороны. Печи были потушены — топлива не было. На заводском дворе — мусор, груды кирпичей, ржавого железа».[1073]

Бытовые условия проживания рабочих уральских предприятий находились вне каких бы то ни было санитарных стандартов. Одни из обитателей Аша-Балашовского завода в сентябре 1919 г. с негодованием писал о «старых нравах» в заводском поселке: служащие бесплатно пользовались квартирами в пять-шесть комнат, в которые подвозились дрова и вода, «...нас же, рабочих, втиснули в общее помещение, как сельдей в бочке набили. Получается недовольство...».[1074]

Ответственный организатор Челябинского обкома РКП(б) в ноябре 1919 г., докладывая о работе на местных каменноугольных копях, не преминул упомянуть и о быте шахтеров: «Жилищные условия рабочих ужасны, живут в землянках и бараках, бараки настолько переполнены, что приходится удивляться, как обитатели бараков не задохнутся». Действительно, было чему удивляться — отделение барака размером 10 на 6 аршин (42 кв. м) вмещало 23 человека.[1075]

С падением колчаковского режима на Урале продовольственный вопрос, с которым прежние власти кое-как справлялись, приобрел катастрофическую остроту. Разрушение хозяйственных связей и продовольственного аппарата, наступление на свободную торговлю и выжидательная, в связи с этим, позиция крестьянства обернулись голодным кризисом. Реввоенсовет Восточного фронта 11 июля 1919 г. направил на имя В.И. Ленина тревожную телеграмму о положении населения в освобожденных районах Уфимской губернии: «Население почти голодает. Денег нет. Прошу срочно поставить вопрос о деньгах и о помощи кооперативам».[1076]

Информационные бюллетени Пермской губернской ЧК позволяют проследить динамику нарастания продовольственной проблемы в губернском центре на протяжении осени - начала зимы 1919 г. В бюллетене за 16-18 сентября сообщалось, что «ввиду запрещения вольной продажи хлеба и других нормированных продуктов подход таковых постепенно уменьшается, цены на все товары с каждым днем прибывают, среди населения вызывается недовольство».[1077] Вместе с ростом цен увеличивались продуктовые «хвосты», особенно за маслом и мясом. Через две недели, в бюллетене за первую декаду октября, пермские чекисты отмечали нежелание крестьян везти хлеб на ссыпные пункты. Ситуация со снабжением города становилась критической: «Свободная торговля процветает, спекуляция развита, на рынок ничего, кроме огородных продуктов, крестьяне не привозят». В некоторых уездах уже начались введение карточной системы, выдача пайков и взятие крестьянского хлеба на учет. Последнее представлялось наиболее проблематичным из-за малочисленности продотрядов.[1078] Еще через два дня, в бюллетене за 10-12 октября, продовольственное положение оценивалось как плохое:

«...говорят, что вот уже прошло 3 месяца, как пришли красные, и мы ничего не получаем, и приходится ходить за хлебом в деревню, крестьяне просят что-либо в обмен, на почве такого недовольства и недостатка продуктов первой необходимости Отделом Управления губернией разрешена свободная торговля предметами первой необходимости в уездах Пермском, Усольском и Чердынском».[1079]

В первой декаде ноября также наблюдались рост цен из-за нехватки продовольствия и факты свободной торговли нормированными и ненормированными продуктами. К середине ноября рынки Перми обезлюдели:

«С рынков исчезло все, молочные продукты, овощи. Крестьяне отказываются от денег, требуя товарообмена. Сильно развивается мешочничество, а наряду с этим и спекуляция, так, масло, стоившее в июле 25-30 р., теперь 350-370 р. и т.д., такое повышение цен происходит на все продовольственные продукты».[1080]

Во второй половине ноября свободная торговля, которая и так свелась на нет, была запрещена. Цены на все необходимое продолжали расти, крестьяне выражали недовольство реквизиционной политикой властей, а городские жители из-за неналаженности работы продовольственных органов выстаивали длинные очереди.[1081] В бюллетене Пермской губчека за 15-31 декабря 1919 г. вновь фигурировали плохое снабжение продовольствием городского и сельского населения, введение классового пайка в городах и заводах при невозможности осуществления этой меры в деревне — крестьяне прятали запасы и вели тайную торговлю ими. По-прежнему большие проблемы для властей создавала официально запрещенная вольная торговля, которая, по словам составителя документа, «процветает всюду и везде по самым бешеным ценам». Для борьбы с крестьянской предприимчивостью военное бюро создало заградительные продотряды.[1082]

Страдавшая при прежнем режиме от хронических перебоев в снабжении горнозаводская зона оказалась после прихода красных в бедственном положении. В политсводке уполномоченного Екатеринбургской губчека за последнюю декаду октября 1919 г. констатировалось:

«За последнее время почти во всех районах Екатеринбургской губернии наблюдается обострение продовольственного вопроса. Снабжение населения хлебом и другими необходимыми продуктами не налажено. Хлебная монополия почти нигде не проведена».[1083]