Игорь Нарский – Жизнь в катастрофе. Будни населения Урала в 1917-1922 гг. (страница 83)
Неуверенности в завтрашнем дне крестьянам прибавляла общая для городского и сельского населения беда — инфляция, рост цен на товары массового спроса, дефицит самого необходимого. Советские историки с разоблачительным пафосом писали о росте при антисоветских режимах цен на продукты питания и предметы первой необходимости. Действительно, осенью 1918 г. цена фунта соли на Урале достигла 1,5 р., тогда как накануне падения советской власти соль стоила 20 к. Золотник хины вырос в цене за считанные месяцы с 20 к. до 6 р., аспирин — с 30 к. до 2,5 р. [1049] И на «большевистских», и на «антибольшевистских» территориях крестьянство, не доверяя денежным знакам ни одного из установленных в последнее время режимов, предпочитало царские деньги.[1050] Деревня, не платившая в течение двух лет государственные налоги, при отсутствии товаров крестьянского спроса была насыщена денежными знаками, которые потеряли для нее всякую притягательную силу. В этой связи объявление как «красными», так и «белыми» предельных цен на хлеб не имело смысла и оставалось на бумаге. Крестьяне припрятывали его и не спешили с продажей продуктов. Докладывая в сентябре 1918 г. в управление внутренних дел Уральского областного правительства о положении в Кыштымской волости, местная земская управа приходила к пессимистическому заключению о судьбе твердых цен на хлеб:
«Нет тех средств, которые заставили бы население с ними считаться. Торговый аппарат разрушен, железнодорожное сообщение тоже, следовательно, ни о какой регулярной и планомерной доставке продовольствия не может быть и речи, а раз так, следовательно, и скачки в ценах неизбежны.[1051]
В последующие месяцы сбылись самые худшие прогнозы о росте цен. Частичный успех налоговых сборов и кампании по изъятию из обращения «керенок» весной 1919 г. был связан в большей степени с галопирующей инфляцией, чем с сознательным волеизъявлением граждан: купюры 1917 г. активно сдавались, ими охотно уплачивали налоги, чтобы что-нибудь купить на полученные в обмен «сибирские» деньги или хоть как-то их сбыть.[1052] Цены весной - в начале лета 1919 г. быстро росли. В Ирбитском и Верхотурском уездах продукты питания в апреле-июне 1919 г. ежемесячно дорожали на 10-30%.[1053]
Рост цен на сельскохозяйственную продукцию не создавал, однако, благоприятной конъюнктуры для подъема аграрного производства и процветания деревни. Складывалась абсурдная ситуация: отсутствие интересующих крестьянство товаров делало рыночные отношения непривлекательными и скорее опасными, а наличие нереализованных излишков хлебопродуктов содействовало лишь дальнейшей деформации и огрублению сельского досуга. Повсеместно, вне зависимости от официально провозглашенного политического порядка, росли пьянство, увлечение азартными играми и хулиганство. Советская пресса летом 1918 г. жаловалась, что в вятской деревне «развлечений нет. Молодежь или пьет, или (о, культура!) дуется в "очко" до "портянок"».[1054] В Кыштымском и Каслинском горных округах екатеринбургского уезда, в Челябинском и Златоустовском уездах и сопредельных с Уралом Петропавловском и Курганском уездах, оказавшихся летом 1918 г. под властью антисоветских правительств, самогоноварение из хлеба нового урожая и употребление самодельного алкоголя приобрело пугающие масштабы. В докладной записке исполняющего обязанности товарища министра внутренних дел от 29 августа 1918 г. по этому поводу значилось:
«На всей хлебородной части этого огромного пространства идет в настоящее время усиленная перегонка хлеба на водку, идет в то время, когда в соседних местах крайне нуждаются в хлебе и платят за него, как, например, в Екатеринбурге, 1 рубль 30 коп. за фунт, а в соседнем Челябинске лишь 32 коп.
Гонят водку и пьют почти все: взрослые и дети. Деревня утопает в самогоне, усиливаются преступления, дебош, хулиганство, никаких мер к прекращению их не принимается».[1055]
В октябре 1918 г. Екатеринбургская уездная земская управа получала от волостных земств сведения о массовом развитии в уезде винокурения и хулиганства.[1056] В следующем месяце южноуральская пресса на примере одного из сел Уфимского уезда сообщала о беспрецедентном развитии пьянства:
«Ужас, что творится в селе Ерал и в посаде Андреевском при станции Кропачево.
Пьянство положительно небывалое. Самогонки сколько хочешь от 9 до 20 р. за бутылку, и достать можно в каждом доме.
Аппаратов для выделки самогонки достаточно.
В общем, нам грозит повальное пьянство и порча хлеба. Безобразие это совершается уже около трех недель».[1057]
Весной 1919 г. массовое самогоноварение в Уфимской губернии стало уже достоянием фольклора. Ее обитатели распевали, среди прочего, следующую частушку:
Год гражданской войны не оправдал никаких надежд уральского населения и подтвердил самые скверные предчувствия и опасения. Этот год был страшен: он принес не только дальнейшее оскудение и огрубление повседневной жизни, но и обильный «урожай» личных трагедий, утрат близких, разделения семей, ежедневного риска для жизни. Люди, казалось, превращались в беспомощных и беззащитных статистов вселенской катастрофы, спастись от которой было невозможно ни в городе, ни в медвежьих уголках горнозаводской зоны, ни в сельской глуши. Охранить от каждодневных и маячивших со всех сторон опасностей, перед которыми все были равны, мог только счастливый случай. На него и полагались, его и славили, тайно или открыто, по окончании боевых действий в регионе. Никто, однако, не мог и предположить, какие беды ожидают людей в ближайшем будущем. Для многих из них, избежавших голодной, «заразной» или насильственной смерти в вихре военных диктатур, испытания катастрофой только начинались.
2.3. Среди кривых зеркал «военного коммунизма» (середина 1919 - начало 1921)
13 ноября 1919 г. помощник заведующего военно-санитарным подотделом осматривал здание Оренбургского епархиального училища, в котором предстояло разместить команду выздоравливающих красноармейцев. После эвакуации располагавшегося здесь ранее Васильеостровского госпиталя помещения пустовали. Осматривая их, дотошный служака спустился в подвал одного из зданий во дворе бывшего духовного учебного заведения. В тот же день им было составлено донесение о результатах осмотра, в котором сообщалось:
«Спустившись в этот подвал, мы наткнулись на кучу человеческих трупов — количеством около 30, безобразно набросанных. Очевидно, трупы бросались со двора в выломленное окно. Трупы, по-видимому, брошены давно, так как многие были проплесневевшие; все раздеты догола и набросаны без всякого порядка».[1059]
Осветить подвал спичками не удалось — от скопления газов огонь гас. По предположению работника военно-санитарного подотдела, страшная находка принадлежала уехавшему госпиталю, бросившему своих покойников.
Достойный жутковатых рассказов одного из героев диккенсовских «Посмертных записок Пиквикского клуба» эпизод из будней когда-то шумного торгового города вырастает до размеров зловещей аллегории: Урал второй половины 1919 г. был буквально «нафарширован» прямыми останками гражданской войны. Они встречались на каждом шагу; все сферы жизнедеятельности региона были отмечены запустением, определяемым современниками популярным с весны 1918 г. термином «разруха».
Подводя, по традиции, итог прошедшему 1920 г., одна из оренбургских газет в новогоднем номере вспоминала о положении в городе через несколько месяцев после окончания боевых действий в губернии:
«В начале 1920 года Оренбургу много пришлось пережить. Наследие колчаковского отступления — тиф — выхватил массу жертв среди красноармейских и рабочих масс города. Вымирали целые семьи в городах и деревнях.
Город замерзал без топлива. Большинство предприятий были предоставлены самим себе, т.к. тиф вырвал массу рабочих рук.
Оренбург был на положении острова, так как бандами Колчака на протяжении сотен верст железнодорожные мосты, пути, станции были разрушены до основания, телеграфная связь тоже была разрушена, гужевой транспорт не мог действовать, потому что все кругом лежало вповалку от тифа».[1060]
Сравнивая то время с настоящим, официальный орган большевистской организации находил основания для оптимизма:
«Нет тифа. Железнодорожное движение восстановлено и приближается к норме мирного времени. Восстановлена и телеграфная связь».
В катастрофическом положении пребывало санитарное состояние и других городов по окончании гражданской войны в регионе. В октябре 1919 г. Уфимский горисполком издал обязательное постановление о чистке жителями своих дворов и прилегающих улиц, грозя, в случае невыполнения, трехмесячными принудительными работами или штрафом в 3 тыс. р. [1061]
Управление благоустройства и коммунальных предприятий Челябинского горисполкома предприняло в сентябре 1919 г. обследование коммунальных строений и частных домов, бань, мостов, складов, реагируя на многочисленные заявления и жалобы жильцов.[1062] Результаты осмотра оказались неутешительными. Не только частные жилища, но и основные коммуникации города пребывали в состоянии распада. В частности, мост через р. Миасс по улице Уфимской — одной из главных улиц города — грозил рухнуть: