Игорь Нарский – Жизнь в катастрофе. Будни населения Урала в 1917-1922 гг. (страница 82)
Для того, чтобы избежать грядущих неприятностей, в апреле 1919 г. были приняты утвержденные Верховным правителем «Правила о порядке производства и сбора посевов в 1919 г. на землях, не принадлежащих посевщикам», которые являлись компромиссным решением назревавшего конфликта и представляли собой причудливый симбиоз современного и традиционного права. Согласно «Правилам...», озимые осени 1918 г. и яровые 1919 г. составляли «...полную и неотъемлемую собственность тех лиц, трудами и средствами которых означенные посевы произведены». Для того, чтобы этим правом воспользоваться, посевщикам следовало заявить об этом до 1 июня 1919 г. нового стиля местному сельскому старосте или заменяющему его органу. Не позднее 15 мая 1919 г. возможно было также подать заявку на озимый посев или вспашку под 1920 г. на землях, не составлявших собственность заявителя, но находившихся в его индивидуальном или групповом фактическом пользовании. Особо подчеркивалось — и это звучало явным диссонансом с крестьянскими представлениями о справедливости, — что пользование землей не создает в дальнейшем никаких прав на владение или пользование ею.[1039]
В целом, позиция «белых» в аграрном вопросе была достаточно гибкой, и их готовность во многих пунктах пойти навстречу крестьянам не соответствует отшлифованным многолетними усилиями советской историографии клише об «антинародной политике». Во всяком случае, управляющий Пермской губернией не кривил душой, когда рапортовал в июне 1919 г., незадолго до падения режима, министру внутренних дел, что мобилизация в армию идет успешно и «в общей массе население устойчиво и относится с доверием к настоящей власти».[1040] Слухи о приближении «красных» вызывали у крестьян не только ликование, но и панику, а также желание поддержать нынешнюю власть. Согласно одной из военных телеграмм от 18 июня 1919 г., среди жителей ряда сел Уфимской губернии «находится много желающих взяться за поручения по разведке ближайшего тыла красных, необходимо использовать эти предложения в самом широком масштабе, при недостатке денежных средств немедленно будут отпущены дополнительные суммы».[1041]
Подозрительная тенденция автономизации деревни рождала озабоченность и у «красных», и у «белых». Недостаток сил и средств для того, чтобы поставить деревню под систематический контроль властей, неспособность превратить ее в надежный и постоянный источник пополнения продовольственных и людских ресурсов компенсировались жесткостью спорадических реквизиционных и мобилизационных мероприятий. Крутые меры гражданских и военных властей в деревне носили случайный характер. Одним селениям посчастливилось избежать шока чрезвычайных мероприятий, другие время от времени обирались до нитки. Нагрянут ли военные или военизированные отряды в поисках продуктов и солдат, и когда это может произойти, заранее определить было невозможно. Их «визиты» всегда были неожиданностью. Это вносило крайнюю неуверенность и нервозность в существование селян, жизнь которых была полна страхов, подобных ожиданиям путника, ступившего на большую дорогу, славящуюся обилием разбойников.
Ни одна из противоборствующих сторон гражданской войны не уступала другой в жестокости реквизиционной практики в деревне, словно бы конкурируя с противником в «геройствах» насилия и грабежа. В октябре 1918 г. в сельской местности Пермской губернии курсировали красноармейские отряды, направленные для покупки продовольствия у крестьян. Один из них, во главе с бывшим служащим Алапаевского завода Гертелем, нагрянул с пулеметом в деревню Большая Именная. Красноармейцы стали отбирать все — сено, картофель, овес и прочие продукты. За отнятое не было заплачено ни копейки, а за малейшее промедление в предоставлении требуемого крестьян пороли плетьми.[1042]
Весной 1919 г., когда боевые действия со стороны Красной армии оживились, непрошеные гости стали появляться на селе все чаще. Вятская ЧК в мае 1919 г. жаловалась на действия красноармейцев в Нолинском уезде, чреватые для советской власти серьезными осложнениями:
«Проезжающие воинские части позволяют себе всевозможные дебоширства и хулиганства, врываются в дома, не спрашивая хозяев и не обращаясь за содействием к крестьянским Советам, чем дезорганизуют крестьянские массы, разлагают тыл и создают на месте недовольство Советской властью».[1043]
В начале лета 1919 г. вятское крестьянство столкнулось с более систематичными поборами со стороны Красной армии. В июне агентам особой продовольственной комиссии штаба 2-й Армии была вручена инструкция, которая регламентировала нормы реквизиции в деревне и тем самым должна была покончить с произволом при их осуществлении. Однако нормы эти были столь непомерно велики, что практически узаконивали ограбление селян. Согласно инструкции, семье численностью до семи человек следовало оставлять всего одну корову. На сохранение двух коров могли претендовать лишь семьи из семи и более человек. Таким образом, на 700 крестьян оставлялось всего 100 коров, племенные быки должны были сохраняться за деревней из расчета 1 бык на 50 коров. Подтелки, весившие более трех пудов, подлежали отчуждению. Сельским хозяевам можно было оставить только племенных и супоросных свиней с одним хряком на каждый десяток. Все остальные свиньи тяжелее одного пуда реквизировались. На семь сельских жителей полагалось только пять овец и один баран. Каждая волость в течении 10 дней должна была доставить не менее 5 тыс. яиц, причем за период с 1 апреля 1919 г. взималось по 10 яиц с одной курицы за каждый месяц. Крестьяне должны были, кроме того, сдать с каждой оставленной им коровы по полфунта масла, а за неимением такового — свиного или конского сала. Овцы, куры, гуси, утки, поросята и телята моложе трех месяцев не отчуждались, но брались на учет. Нормы изъятия продовольствия и фуража определялись, исходя не из наличного запаса, а из надежды на следующий урожай, до которого крестьяне должны были как-то дотянуть с теми остатками, размеры которых также определялись инструкцией. Луку было положено оставить до нового урожая не более фунта на семью, картофеля — 20 фунтов на едока, крупы — по 3 фунта, муки — по 2 пуда 20 фунтов на взрослого и по 62,5 фунта на детей в возрасте от 1 до 12 лет; сена — по 10 пудов на лошадь, овса — не более трех пудов на каждую рабочую лошадь, «остальной овес весь подлежит отчуждению, не считаясь с тем, что других продуктов даже не хватает». Кормовая солома реквизировалась без остатка. Льняное и конопляное семя оставлялось сельским жителям только для посева. Твердые цены на продукты определялись многократно ниже рыночных.[1044]
От вмешательства в жизнь деревни, тяжких поборов и повинностей, бесчинств расквартированных и проходящих войск крестьянство стонало и в «белой» зоне Урала. В Верхотурском уезде Пермской губернии армейские подразделения осенью 1918 г. заставляли крестьян день и ночь нести караул вокруг деревень; в обозы запрягались крестьянские лошади. Вследствие этого крестьяне остались без сена. Мужское население в возрасте 16-40 лет на территориях, занятых «белыми», было мобилизовано. Трава была не кошена, поля не убраны, озимые не посеяны.[1045] В Златоустовском уезде Уфимской губернии зимой-весной 1919 г. местное население страдало от безобразий, чинимых размешенными здесь войсками. О поведении Ижевской бригады начальник милиции 5-го участка 24 января 1919 г. рапортовал начальнику милиции Златоустовского уезда:
«Указанная часть держит себя по отношению к населению вызывающе, например: отбирание самовольно у жителей продуктов, вещей и т.п., о чем мною неоднократно, устно и письменно, было заявлено начальнику бригады, но мер к пресечению подобных случаев принято не было».[1046]
Ему вторил в конце марта начальник милиции 3-го участка Златоустовского уезда, жалуясь на нравы Уфимского мортирного дивизиона:
«Солдаты 1-й и 2-й батарей Уфимского Мортирного дивизиона, расквартированные в селе Месягутове вверенного мне участка, почти ежедневно учиняют над жителями всевозможные насилия, кроме того, также почти ежедневно появляются на улицах в пьяном виде, гуляющим на улице гимназисткам позволяют говорить разные сальности и делать гнусные предложения; помимо этого, нападают на жителей и наносят им побои... [...]
Милиционерам же моим при обходе ими участка постоянно произносят угрозы за преследование самогонщиков и за восстановление на улицах порядка, благодаря чему и во избежание столкновения с солдатами, невольно приходится обходы участка прекратить».[1047]
Мобилизации в армию, проходившие до поздней весны 1919 г., по мнению «белых» властей, довольно успешно, стали затем болезненно восприниматься крестьянством: беспокойство по поводу приближения линии фронта и активизации боевых действий совпало с озабоченностью о судьбе будущего урожая — начиналась сельскохозяйственная страда, в которой был дорог каждый день, важна каждая пара рабочих рук. В Шадринском уезде мобилизованные в колчаковскую армию крестьяне требовали от сельских властей удостоверений о том, что они действительно мобилизованные, а не добровольцы. Этими справками крестьяне собирались воспользоваться для предъявления «красным» в случае пленения. В Оханском уезде объявление о мобилизации 19 мая произвело на население удручающее впечатление, так как «...многие из призываемых только что вернулись домой, убежав от красных, и приступили к полевым работам, но эта мобилизация перенесена была на 7 июня, когда засев окончится, и население успокоилось».[1048]