Игорь Нарский – Жизнь в катастрофе. Будни населения Урала в 1917-1922 гг. (страница 81)

«...ни казна, ни земство не могут получить требуемых ими сборов при общей местной разрухе. Государственная оброчная подать, земский, страховой сборы не только не взыскивались и не взыскиваются, но даже и самая раскладка их на 1918 год нигде не была произведена».[1029]

Докладчик проинформировал министра внутренних дел, что в этой ситуации ему не оставалось ничего иного, как сделать распоряжение о принудительной раскладке сборов на прежних основаниях.

В том же месяце Кыштымское уездное земское собрание констатировало жалкое положение земского дела после ухода большевиков, нанесших ему огромный ущерб эвакуацией ценностей. Были вывезены наличные деньги в размере 1.890.315 р. 8 к., бумаги, пишущие машинки, утварь, делопроизводство медицинского отдела и имущество с его склада — белье, перевязочные материалы, лекарство, инструменты. Катайская больница лишилась значительной части белья и всех хирургических инструментов, Каменская аптека — медикаментов. В Камышловской аптеке остался запас лекарств на одну неделю. Были подорваны возможности для развития коневодства: «красные» увезли 11 жеребцов-производителей. Были вывезены три лошади, сбруя и экипажи, разрушен Байновский мост. Ущерб от эвакуации оценивался, не считая стоимости лекарств и больничного имущества, в 1 млрд. р. и крайне неблагоприятно влиял прежде всего на жизни населения уезда.[1030]

Отсутствие структур управления деревней было лейтмотивом озабоченности новых властей на всем пространстве уральских территорий, где пал большевистский режим. В августе 1918 г. из Орского уезда Оренбургской губернии также сообщали аналогичные сведения:

«До сих пор не восстановлено самоуправление. Советы уничтожены, волостных земств нет. Существует лишь волостной писарь и его делопроизводство. Местами выбран старшина».[1031]

Проблема неупорядоченности сельской жизни сохраняла свою актуальность и позднее, всплывая всякий раз после военных успехов антисоветских режимов. Трудно восстанавливалось, например, Пермское губернское управление земледелия и государственных имуществ: все делопроизводство было вывезено отступавшими большевиками.[1032] При этом конкуренция между параллельными властными структурами и неопределенность компетенции отдельных органов управления вносили дополнительный хаос в организацию контроля над сельской местностью и препятствовали организации деревенской жизни. Зимой 1919 г., после занятия колчаковскими войсками Пермского края, Пермская губернская земская управа обратилась с ходатайством к министру земледелия о передаче всего инвентаря и дел местного управления сельского строительства в ее ведение. Управляющий Пермской губернией выступил против земской инициативы. Его ответ отражал как убогое состояние земства, которое, в отличие от налаженной организации сельского строительства, не имело ни инвентаря, ни кадров, ни финансов, так и нищету и неустроенность сельского быта:

«...необходимо устройство тыла, скорейшее налаживание нормальной жизни страны. А для этого, вслед за продовольствием, необходимо населению сел и деревень дать возможность устроить свои жилища, пришедшие в ветхость, поставленные под угрозу стать добычей стихийного пожара при первых же лучах летнего солнца; необходимо также восстановить то, что разрушено, сожжено гражданской войной; необходимо вернуть население к обычной жизни, дав ему, взамен уничтоженных, новые хорошие жилища».[1033]

Управляющий губернией, не согласившись с предложением пермского земства, предложил ему, напротив, принять участие в деятельности управления сельского строительства.

Воссоздать работоспособные земские структуры управления антисоветским режимам удавалось с трудом. В местностях же, которые позже всего — весной 1919 г. — перешли в руки «белых», задача реанимации земской системы была невыполнима. Управляющий Пермской губернией в отчете министру внутренних дел за апрель-май 1919 г. так охарактеризовал положение самоуправления в позже других освобожденных от большевиков Оханском, Осинском, Чердынском и Соликамском уездах:

«В этих уездах полное разрушение: большинство земских работников увезено красными при отступлении, земские учреждения разграблены, так что в уездах не налажена еще ни земская гоньба, ни почта, ни телефон; пути сообщения также требуют ремонта, а у земств нет ни денег, ни материалов, ни работников, так как основная часть населения захвачена красными, а часть мобилизована в Сибирскую армию».[1034]

Опасность и неуютность сельского существования и в «красной», и в «белой» зонах Урала усугублялись продолжением «крестьянской революции» — грандиозного передела земельной собственности. Она стала дополнительным фактором напряженности в деревне, с трудом поддающейся калькуляции и регулированию со стороны какой-либо внешней власти. Сельская местность превратилась в море фактически самостоятельных деревень-республик, собрания крестьян становились последней инстанцией решения вопросов собственности, а причты сельских церквей, принимая сторону той или иной местной власти, претендовали чуть ли не на автокефалию, решая важнейшие вопросы духовной жизни, вплоть до отлучения мирян от церкви. Так, по решению Мушаковского волостного схода Елабужского уезда Вятской губернии 6 апреля 1918 г. крестьянам поселка Чемашура был передан в пользование участок земли при селе Ермолаево. Это решение имело для чемашуринских крестьян самые неожиданные последствия. Когда они собрались 29 июня для распашки отведенной им паровой земли, жители Ермолаева уничтожили межи и изрубили сохи в щепки. Вслед за этим Ермолаевский сельский комитет объявил жителям Чемашуры, чтобы те впредь не привозили тела умерших на их кладбище. Причт Троицкой церкви в Ермолаеве в составе двух священников и двух псаломщиков в ответ на отчуждение земли у ермолаевских крестьян заявил, что не считает прихожан из Чемашуры сынами православной церкви и отказывается исполнять для них требы. Уже на следующий день, 30 июня, одному из чемашуринцев было отказано в крещении ребенка187.[1035]

Если на пространствах, находившихся под номинальной властью Советов, государственные структуры были слишком слабы для систематического вмешательства в жизнь деревни, то на территориях, занятых их противниками, органы власти были вынуждены реагировать на последствия аграрной «революции», подстегнутой большевистским декретированием. В сентябре 1918 г. Кыштымская волостная земская управа Екатеринбургского уезда обратилась к министру внутренних дел Уральского областного правительства с просьбой помочь в разрешении деликатного вопроса. При советской власти местным жителям было официально разрешено строительство домов на свободных землях в черте усадебной оседлости Кыштымского завода. Многие из них воспользовались этим правом, которое после падения Советов было оспорено фактическими владельцами. Последние потребовали вернуть принадлежавшие им ранее участки и снести новые постройки. Управа пребывала в растерянности и просила правительство не удовлетворять требования прежних владельцев, так как строительство осуществлялось также на законных основаниях, без применения захватов.[1036]

Между тем, стихийный передел бесхозной собственности полным ходом осуществлялся крестьянами и при «белых», несмотря ни на какие запреты. Особо лакомым объектом дележа на Среднем Урале были леса, на которые жители деревень и поселков издавна поглядывали с вожделением. В начале января 1919 г. начальник Екатеринбургской уездной милиции сообщал о массовых случаях самовольной порубки леса Нижне-Исетской дачи жителями Мраморской волости, не успевшими получить лесные наделы законным порядком.[1037] Несколькими днями позже в его же донесении отмечалось, что самовольные порубки леса в Воскресенской волости были подкреплены необходимыми формальностями: крестьяне запасались удостоверениями от сельских правлений, подтверждавшими нужду в лесном материале. Такие разрешения-талоны в волостных управах, как с раздражением подчеркивал начальник милиции, выдавали всегда охотно и на любое количество леса. Порубка имела беспорядочный, случайный характер и наносила серьезный вред лесному хозяйству.[1038]

Наиболее частым предметом спора между крестьянами и прежними владельцами являлись факты самовольной запашки деревенскими жителями частной земли. Словно коса на камень, принципы юридического пользования наталкивались на единственно приемлемый для крестьян принцип фактического землепользования. В последнем из упомянутых сообщений начальника Екатеринбургской уездной милиции с беспокойством предвиделись крупные недоразумения между крестьянами и помещиками Воскресенской, Григорьевской, Тюбукской и Куяшской волостей, где вся частновладельческая земля была крестьянами распахана. Проведенные крестьянами на чужой земле сельскохозяйственные работы служили, по их мнению, достаточным основанием, чтобы отныне пользоваться этими землями. Деньги за работу не могли удовлетворить крестьян, и в ближайшую весну следовало ожидать от них требования предоставить им право на засев запаханных полей. В Воскресенской волости земля была не только запахана, но и поделена крестьянами «пропорционально». Начальник милиции приходил к неутешительному выводу: «Если к весне не выяснятся земельные отношения крестьян с помещиками, то, возможно, при начале полевых работ возникнут аграрные беспорядки».