Игорь Нарский – Жизнь в катастрофе. Будни населения Урала в 1917-1922 гг. (страница 80)
«Жизнь дорожает, возможно, прибавки и нужно делать, но не такими скачками в 40 процентов и планомерно в целом заводском районе.
Вышеизложенное доводится до сведения министерства ввиду того, что местные власти на Урале не имеют возможности предотвратить повторение подобных случаев».[1019]
В конечном итоге, все попытки притормозить инфляцию или смягчить ее последствия оказались тщетными. В то время как цены на предметы первой необходимости за год существования антисоветских режимов выросли в пять-десять раз, номинальная плата рабочих возросла лишь в полтора-два раза. Выдача зарплат, как и в советской зоне, запаздывала. Так, на Златоустовском казенном заводе рабочие и служащие последние три месяца 1918 г. не получали жалования.[1020] В ожидании зарплаты рабочие вынуждены были жить в долг, постепенно распродавая нехитрые пожитки. В декабре 1918 г. Уральский промышленный комитет осуществил снижение ставок рабочих: были установлены расценки от 8 до 16 р. за смену, исходя из прожиточного минимума 232,1 р., принятого еще в феврале 1918 г. Между тем, в 1918 г. дважды — в июле и сентябре, еще при советской власти, — тарифные ставки повышались: а июле — до 13,6-19,2 р., в сентябре — до 14-23,2 р. На Южном Урале, где дневная оплата была значительно ниже (5-10 р.), она не подверглась изменениям.[1021] В мае 1919 г. начальник екатеринбургской милиции отмечал, что хотя безработица и не растет, оплата труда далеко не везде обеспечивает хотя бы прожиточный минимум.[1022]
Положение рабочих в городских центрах было значительно лучше, чем за их пределами, хотя и там ликвидация большевистского режима создавала дополнительное напряжение. Так, в Уфе, по свидетельству очевидца, направленного туда вскоре после падения советской власти для обеспечения связи с местной большевистской организацией, проблема дороговизны дополнялась безработицей:
«В Уфе появилось огромное количество безработных, так как из-за отсутствия средств общественные и казенные работы приостановились. Предприниматели увеличивают рабочий день и снижают заработную плату. Постановление Уфимского совета о выдаче рабочим продовольственного пайка на нетрудоспособных членов семьи отменено».[1023]
Коллективные договоры на предприятиях также отменялись.
Картина была, однако, сложнее расхожих клише о безжалостной эксплуатации рабочих при «белых». На предприятиях, выполнявших срочные военные заказы, оплата труда была более дифференцированной и щедрой, чем на территориях в зоне большевистского режима. В мае 1919 г. на Пермских пушечных заводах зарплата за 8-часовую смену колебалась от 16 р. для чернорабочего до 24,6 р. у квалифицированных рабочих, в Мотовилихе — пригороде Перми — квалифицированные рабочие, изготовлявшие боеприпасы, зарабатывали за 25 рабочих дней до 1 тыс. р. В это время в Москве рабочие высшего разряда получали примерно столько же при гораздо более высоком уровне инфляции, а в советских частях Урала — от 540 до 950 р., на основе единой тарифной сетки и 10-процентной прибавки за работу в прифронтовой полосе.[1024] Поскольку жалование рабочих не могло обеспечить им нормального существования, заводская администрация продавала им муку за цену, значительно ниже рыночной (40 р. за пуд) по норме 30 фунтов в месяц на несемейного и по 30 фунтов на двух неработающих членов семьи[1025] — паек более чем щедрый по сравнению с рационом советских карточных систем.
В целом, однако, жизнь под властью антибольшевистских режимов чем дальше, тем больше рассеивала надежды горнозаводского населения на перемены к лучшему. Обитатели горнозаводской зоны постепенно созревали для того, чтобы от отчаяния принять любую другую власть.
В конце апреля 1919 г., на исходе господства антибольшевистских диктатур на Урале, главный начальник Южноуральского края, атаман Оренбургского казачьего войска полковник А.И. Дутов писал из Троицка Верховному правителю России адмиралу А.В. Колчаку:
«Мы в настоящее время берем от деревни все — и солдат, и хлеб, и лошадей, а в прифронтовой полосе этапы, подводы и прочее лежат таким бременем на населении, что трудно представить. [...]
В прифронтовой полосе, а особенно в местностях, освобожденных от большевиков, земства не существует. Налоги земские не вносятся, и служащие разъехались. Больницы в деревнях почти все закрыты, лекарств нет, денег персоналу не платят, содержать больницы нечем. Школы не работают, учителей нет, жалованье им не платили за 1/2 года и больше, все почти поступили в чиновники или в кооперативы. Никаких агрикультурных мероприятий нет, дороги не исправляются, мосты не чинятся, все разваливается. В деревнях нет ситца, нет сахара, нет спичек и керосину. Пьют траву, самогонку, жгут лучину, — и вот эта сторона очень и очень важна. Та власть будет крепко-крепко поддержана всем народом, которая, кроме покоя и безопасности, даст хлеб, ситец и предметы первой необходимости. Я уже принял все меры к тому, чтобы отправить в Оренбург мануфактуру, сахар и спички. Считаю это очень важным. Суда в деревне нет, во многих селах нет священников. Хоронят без церкви, крестят без обряда и т.д. Все это в деревнях приучает к безверию и распущенности. Религия — основа Руси, без нее будет страшно...».[1026]
Это письмо, широко известное благодаря цитированию — с неоправданными и произвольными сокращениями — уральскими исследователями 50-х-60-х гг., содержит полный перечень бед, обрушившихся на деревню во время гражданской войны на Урале как на территориях, подконтрольных антибольшевистским режимам, так и в местностях, оставшихся в сфере влияния большевистских властей. Произвол, чинимый гражданской и военной властью, разрушение государственных и общественных институтов, призванных цивилизовать самое крупное и в недалеком прошлом наиболее несвободное сословие природных российских подданных, насильственное вытягивание из сельской местности припасов и рабочих рук, лишение деревни самых элементарных плодов материальной цивилизации, примитивизация образа жизни и разрушение патриархальных нравов — все эти печальные явления в совокупности составляли процесс архаизации деревенского существования, отброшенного назад на десятилетия, если не на века. Многое говорит о том, что деревня отнюдь не металась между «красными» и «белыми», сопоставляя и выбирая наиболее приемлемую для себя власть, а словно бы угрюмо замыкалась в себе, упрямо пытаясь свести к минимуму пагубное вмешательство и тех, и других, сохранить и усилить нечаянно подаренную революцией автономию от любой внешней силы.
На развалинах насаждавшихся государством во второй половине XIX в. земских органов — очагов «цивилизованного» самоуправления и городской культуры — и Советов, этого скороспелого плода недавних революционных экспериментов социалистических партий, торжествовал патриархальный крестьянский сход, подминавший под себя и до неузнаваемости деформировавший все экспортируемые городом в деревню институты «окультуривания».
Советская пресса с недоумением описывала происходящее с сельскими Советами через многие месяцы после формального установления советской власти, дивясь неожиданным результатам «социалистического» строительства в деревне. Официальный орган вятских губернского и городского Советов так описывал генеральное направление трансформации советских институтов в сельской местности:
«Советы раньше вызывали у мужичка нашего недоумение... "что за оказия!", но скоро он и к ним стал привыкать, тупо, равнодушно. В Советы попали все люди "некудышные". Привыкли крестьяне всякую работу понимать как "тягло", обязанность и посылали в Советы крикунов, горланов разных, да "штатских". "Посиди, поработай на нас!" — говорили они, посылая ретивых или нелюбимых в волость и в город».[1027]
Избавляясь таким образом от беспокойной части односельчан, крестьянское население сохраняло прежние авторитеты и властные иерархии. На деле решающее слово в деревне оставалось за более крепкой частью крестьян, которые нейтрализовали Советы и приспосабливали их к собственным нуждам. Та же газета жаловалась, что с началом реквизиций в деревне «в Советы да комитеты лавиной прут кулаки и мироеды». Преобладание в низовых органах власти явно «несоциалистической» по материальному статусу части сельских жителей было предметом жалоб местных коммунистов в пермской глубинке. В сентябре 1918 г. они жаловались в Москву на невозможность работать в Усольском уезде, где среди ответственных работников доминировал «антисоветский элемент».[1028]
Проблему неэффективности местного управления и самоуправления пришлось расхлебывать сменившим большевиков антисоветским режимам. В августе 1918 г. исполняющий обязанности товарища министра внутренних дел ВОПУ докладывал своему непосредственному начальству, что волостная и сельская общественная администрация не препятствует массовому распространению самогоноварения на территории Среднего и Южного Урала и соседних западносибирских и казахских землях, демонстрируя свою безответственность и безнаказанность. При этом наладить управленческий аппарат уездного и губернского уровня было невозможно из-за отсутствия денежных средств и игнорирования населением налоговых обязанностей: