Игорь Нарский – Жизнь в катастрофе. Будни населения Урала в 1917-1922 гг. (страница 77)
«Так растет наша пресловутая дороговизна. Сапожник может зарабатывать по 60 рублей в день, ему такую цену должен платить крестьянин, последний наложит на хлеб, а сапожник прибавит на сапоги и т.д. Так мы подстегиваем друг друга, а в итоге все стонем от системы "рви", пока можно рвать...».[977]
В начале сентября 1918 г. ни в одной из лавок Уфы не было табака и папирос. В то же время на толчке табачные изделия предлагались в огромном количестве: несколько рядов мужчин и женщин с мешками в ногах предлагали махорку и папиросы.[978]
В октябре 1918 г., в связи с выдачей дефицитных продуктов по умеренным ценам на основании карточной системы, жители Оренбурга невольно вспомнили советские времена:
«С выдачей населению по октябрьским карточкам чаю, керосину и пр., у городских лавок снова наблюдаются длиннейшие "хвосты". Публике приходится в очереди простоять иной раз 7 часов подряд и, не успев за прекращением времени торговли попасть в лавку, начать свои испытания назавтра снова. Особенно неудобство создается для служащих различных учреждений, которым приходится манкировать своей службой, дабы не остаться без необходимейших продуктов».[979]
В ноябре в городских продовольственных лавках Уфы отсутствовал сахар-рафинад по 6 р. за фунт, который в неограниченных размерах можно было приобрести на базаре по цене 28 р.[980]
По мере затягивания гражданской войны продовольственное положение городского населения обострялось. В январе 1919 г. фунт мяса в вольной продаже в Челябинске подорожал с 1,7 до 3 р. [981] По причине материальной нужды и дороговизны празднование Пасхи в апреле 1919 г. для многих горожан было горьким. В пасхальном номере местной газеты было помещено письмо жительницы Уфы П.Г. Калашниковой, которая делилась своими безрадостными мыслями:
«Слыханное ли дело, чтобы к пасхе мука белая была 250 руб., поросенок 70 руб., мед 40 руб., и все в таком роде... Лучше и не разговляться! Во что праздники-то обойдутся! Да еще хорошо, у кого деньги есть, а у тех, у кого их нет? К примеру сказать, наша семья... Вернулись из эвакуации из Челябинска, прожились, потратились, порастеряли багаж... думали, дома отдохнем — глядь, квартира вся разгромлена, вещи вывезены, дрова сожжены... Вот и покупай пасхальную снедь... На что? где? и как ее приготовлять без дров и без посуды? Видно уж, придется вместо пасхальной снеди ограничиться лишь воспоминаниями об окороках, куличах и сырах, съеденных в предыдущие пасхи».[982]
Бытовые заботы усугубляла довольно острая проблема оплаты труда. Государственная служба могла обеспечить приличное существование только чиновникам высших рангов. Месячный оклад главноуправляющих ведомствами Временного областного правительства Урала составлял 1500 р., их заместителей — 1250 р., в то время как правительственный уполномоченный по уезду получал всего 600 р., секретарь — 350 р., машинистка — 200 р. [983] О жалком положении служащих, мобилизованных на обслуживание армии, свидетельствует содержание запроса главного инженера постройки западной части железнодорожной линии Казань—Екатеринбург на имя главного начальника Уральского края от 22 февраля 1919 г. В связи с боевыми действиями в районе строительства и отступлением войск Народной армии, по распоряжению властей многие служащие были в спешном порядке эвакуированы.
«Все эти служащие..., состоя на фактической работе во время военных действий, при эвакуации совершенно были лишены возможности вывезти свое имущество и отступали в тех же костюмах, в каких находились на работах. Введу отсутствия смены и возможности починки, в период с сентября по февраль, вся имевшаяся одежда окончательно износилась, вследствие чего перечисленные служащие (значительная часть с семьями) находятся в крайне бедственном положении».[984]
В июне 1919 г. начальник Екатеринбургской городской милиции докладывал, что дороговизна «...особенно отзывается на служащих казенных учреждений, оклады содержания которых гораздо ниже получаемых служащими частных предприятий и рабочих».[985]
Проблемы городской жизни приобрели особую остроту в последние месяцы существования на Урале колчаковского режима. Отдельные военные успехи оборачивались новыми сложностями — восстановить нормальное жизнеобеспечение на приобретаемых, разоренных Советами территориях не представлялось возможным. Так, в Оханске в марте 1919 г., после ухода «красных» войск, ощущался недостаток лошадей, фуража, топлива. Население вынуждено было распиливать лес из плотов, замерзших у берега Камы.[986]
Как и раньше, продовольственные сложности порождали эксцессы в наэлектризованной ажиотажным спросом толпе. В Златоусте 28 апреля в 16 часов у винной лавки общества «Продукт» за получением водки собралась толпа, насчитывавшая более 500 человек. Очередь не соблюдалась, толпа напирала. Наряд из восьми милиционеров не смог сдержать ее натиск — были выбиты стекла, выломана дверь. Только усилиями подоспевшего наряда милиции соседнего участка удалось разогнать толпу и установить очередь.[987]
К маю 1919 г. трудности жизни в городах затянулись в тугой, не распутываемый узел. В середине мая 1919 г. начальник милиции Перми, рапортуя о спокойном настроении населения, вместе с тем сообщал:
«...наблюдается, благодаря голода, большой приток в город безработных из мест, занимаемых правительственными войсками; многие из безработных в поисках работы выезжают в Сибирь; продовольственных продуктов на рынке и в кооперативах достаточно, но ввиду проведения в жизнь закона об изъятии "керенок", весенней распутицы и начала полевых работ, цены на продукты высокие; уплата налогов происходит слабо и плательщики отговариваются тем, что их разорили большевики и что предприятия не приносят прибыли из-за дороговизны рабочих рук и отсутствия материалов, а доходные дома приносят им ничтожную прибыль, благодаря низких цен на квартиры».[988]
Тремя днями позже аналогичную картину неустроенности в Екатеринбурге представил глава местной милиции. Оценивая настроение горожан как удовлетворительное, он отмечал, что «...усиливается недовольство лишь все растущей дороговизной, особенно на продукты питания, как мука, мясо, масло». Постановка продовольственного дела была ниже всякой критики: не осуществлялась заготовка муки для населения по умеренным ценам, что вынуждало горожан покупать все необходимое на рынке. Хотя привоз был достаточным, цены были недоступны для большинства жителей. Особый ропот вызывала подводная повинность, налагаемая на население города военными властями. Обыватели должны были поставлять в их распоряжение 600 подвод в день. Это означало, что каждая лошадь использовалась через один-два дня. К плановым нарядам на подводы почти ежедневно присовокуплялись экстренные наряды.[989]
Серьезной проблемой для жителей «белых» городов, как и «красных», стал квартирный кризис. Обветшавший, а частично разрушенный квартирный фонд был не в состоянии удовлетворить потребности растущего городского населения. Следствием стала дороговизна жилья. В конце апреля 1919 г. ввиду острого квартирного кризиса в Перми власти поступили так же, как в аналогичных обстоятельствах поступали большевики: въезд в губернский центр был запрещен, горожане без определенных занятий обязывались покинуть город в трехдневный срок, рискуя в противном случае быть выселенными этапным порядком.[990]
В мае 1919 г. в Екатеринбурге свирепствовал тиф, что объяснялось «...с одной стороны, страшной скученностью жилья, а с другой — недостаточным питанием вследствие дороговизны». Превышению предельных норм плотности городского населения весной-летом 1919 г. способствовали наплыв беженцев, высокая концентрация воинских частей и учреждений.[991]
И без того тревожные настроения горожан будоражились постоянными сообщениями прессы о зверствах большевиков на подконтрольных им территориях. Пугающие, часто непроверенные слухи, казалось бы, подтверждались страшными находками при вскрытии братских могил. Так, 8 мая 1919 г. в саду Пермской духовной семинарии при большом скоплении объятых ужасом людей были отрыты 26 трупов расстрелянных большевиками лиц. Покойники были обнаружены раздетыми, изуродованными и застывшими в скорченных позах, свидетельствующих о мучительной и нескорой смерти.[992]
Неудивительно, что в условиях нараставшего страха перед лицом неизвестности и напряженного ожидания худшего развлечения все более упрощались и грубели. Наряду с отмечавшимся современниками распространением пьянства, наблюдались размывание более изысканных форм и понижение культурного уровня досуга. В репертуаре кинематографов и театров преобладали тривиальные мелодрамы и пошлые фарсы с характерными названиями: «Тройка червей», «Ева, или приманка притона», «Печать проклятия», «Львица Парижа», «Парижанка Жу-Жу», «Дамочка с пружинкой», «Пусть будет сном, что вы меня любили», «Шахматы любви», «Власть демона», «Чаша любви и смерти», «Когда смеется жизнь, тогда рыдают люди», «Проклятие любви», «Старички и девчонки», «Ах, зачем, ты, злая доля, до Сибири довела» и т.д. Видимо, содержание некоторых кинолент было настолько рискованным, что в Оренбурге, где в конце июля 1918 г. была отменена цензура, месяцем позже появился приказ начальника областной милиции о предварительном просмотре фильмов ее представителем. Лишь после одобрения стражем порядка картины допускались к просмотру публикой.[993]