Игорь Нарский – Жизнь в катастрофе. Будни населения Урала в 1917-1922 гг. (страница 76)

Екатеринбург, который и до революции отличался наиболее насыщенной на Урале культурной жизнью, соответствовал самым разнообразным культурным запросам и во время гражданской войны. Городская публика могла послушать симфоническое исполнение музыки Б. Сметаны, А. Дворжака, А.К. Глазунова, Г.М. Римского-Корсакова, Л. ван Бетховена, П.И. Чайковского, духовные концерты в лютеранской церкви, поучаствовать в открытии оперного сезона, посетить новый городской театр и кинотеатры «Художественный» и «Колизей». В теплое время года к услугам екатеринбуржцев были конные бега и оперетты, комедии и инсценировки в Харитоновском саду и в Интимном театре; в зимнее время — каток, ледяные горы, карусель и прочие аттракционы, чайно-фруктовый буфет в том же Харитоновском саду. В январе-июне 1919 г. в Перми действовали кинотеатры «Триумф», «Мираж», «Отдых», «Колибри», а также городской театр, преимущественным правом на покупку билетов в котором пользовались офицеры и солдаты.[956] «Белые» газеты Урала пестрели рубриками «Театр и музыка», «Театр и зрелища», «Театр, искусства, зрелища».

Как и большевистская диктатура, антисоветские режимы имели слабость к помпезным торжествам. Многочисленные пышные празднества в «белых» городах были призваны идеологически обосновать и укрепить новую власть. В отличие от советских праздников, они были оформлены более традиционно, с опорой на имперские и национально-конфессиональные культурные корни. В сентябре 1918 г., например, в Оренбурге пышно прошли «дни славянского единения», лейтмотивом которых была культурная общность великороссов и чехов.[957] По-прежнему торжественно отмечались главные православные праздники. Как и до революции, выходили рождественские и пасхальные газетные номера. Не чинились препятствия и проведению иноконфессиональных торжеств. Так, в Екатеринбурге, в связи с мусульманским праздником, все солдаты-магометане 29 июня - 1 июля 1919 г. были освобождены от занятий и служебных нарядов.[958] В городах свободно действовали костелы, синагоги, мечети. Православная церковь была неизменной участницей всех крупных торжеств. Так, в июле 1918 г. по поводу освобождения Оренбурга от большевиков и по просьбе горожан была проведена литургия в Кафедральном соборе, к концу которой прибыли крестные ходы из всех церквей города, совершив затем совместный крестный ход на Форштадтскую площадь, где было произведено всенародное молебствие.[959] В Екатеринбурге 23 марта 1919 г., в воскресенье, епископ Григорий совершил в Кафедральном соборе панихиду по убиенным героям и молебствие за дарование успехов «белой» армии.[960] Месяц спустя был совершен крестный ход из всех церквей Екатеринбурга на Михайловское кладбище. Там, на братской могиле, были совершены литургия и панихида по всем «мученикам, убиенным за веру и отечество».[961]

Вместе с тем, как и в «красных» городах, наблюдалась милитаризация праздников — неизбежное следствие того, что фактическими хозяевами городов стали военные. Парады воинских частей стали принадлежностью городской жизни, сопровождая частые визиты высокого начальства, в том числе А.В. Колчака. Особенной популярностью пользовались военные праздники в прифронтовой Перми, где похороны павших солдат и офицеров превращались в события общественного звучания. Так, 9 января 1919 г. в присутствии войск и при большом стечении народа прошли торжественные похороны павших за освобождение города от большевиков. Вслед за отпеванием на площади у Воскресенской церкви процессия в сопровождении оркестра и под погребальный перезвон пермских церквей направилась на Новое кладбище, где прозвучали речи и ружейные залпы в честь погибших. По аналогичному сценарию прошли похороны «героев народной армии» 26 января, 5, 9, 18 февраля, 14 и 19 марта 1919 г. [962]

Помимо траурных церемоний, внимание горожан привлекали войсковые праздники. Так, расквартированный в Перми 11-й Оренбургский казачий полк 6 мая демонстрировал публике на местном ипподроме джигитовку, рубку шашками на полном скаку, моменты боя, борьбу в седлах, казачью свадьбу с похищением невесты. В завершение показа чудес ловкости победители брали призы на полном скаку.[963]

Вопреки сложившимся в историографии стереотипам об исключительно промонархических ориентирах колчаковского режима, в идеологическом обосновании законности своей власти он пытался опереться не только на дореволюционное, но и на революционное культурное наследие. 12 марта 1919 г. годовщина Февральской революции постановлением Совета министров Всероссийского временного правительства была объявлена неприсутственным днем. Правда, праздничный день прошел спокойно и незаметно. В Екатеринбурге, например, магазины и предприятия были закрыты, занятий в учебных заведениях не было. Не были организованы собрания, посвященные двухлетию революции.[964] В Перми чествование годовщины ограничилось торжественным заседанием губернской земской управы с привлечением представителей общественности.[965] Так же тихо прошло и 1 мая 1919 г., объявленное нерабочим днем. По постановлению областного бюро профсоюзов демонстраций и митингов не было. На ряде заводов были приняты решения работать 1 мая с последующим отчислением заработка в кассу профсоюза или на развитие рабочей печати.[966]

Казалось бы, жизнь в городах «белой» зоны была отмечена благополучием и оживлением. Однако при ближайшем рассмотрении процветание выглядит сомнительным, а оживление — лихорадочным. Новым властям не удавалось справиться со многими проблемами, оставшимися в наследство от прежних режимов.

В феврале 1919 г. екатеринбургский городской голова докладывал Верховному правителю о том, что городское хозяйство, пошатнувшееся из-за отсутствия собственных доходных статей, пришло в последние годы в полное запустение. В качестве причин назывались исключительные расходы во время мировой войны, падение денежного курса и роста дороговизны, мероприятия советской власти. В итоге, задолженность города к моменту освобождения его от большевиков в июле 1918 г. выросла до 6 млн. р. После падения советской власти в Екатеринбурге наличных средств городского хозяйства осталось 60 тыс. р. Городские капиталы в процентных бумагах были большевиками увезены.[967] Все это создавало серьезные трудности для упорядочения городского хозяйства и решения проблем городского населения.[968]

В городах по-прежнему господствовали беспорядок и антисанитария. В октябре 1918 г. одна из челябинских газет жаловалась на царившую в городе грязь:

«Несмотря на появляющиеся всевозможные эпидемические заболевания, город наш содержится крайне грязно. На его главной улице — Уфимской — лежат кучи мусора».[969]

В ноябре 1918 г. в Челябинске дошло до закрытия на полторы-две недели кинематографов «Арс», «Луч», «Грезы» и цирка Кадырги-Лам комиссией по борьбе с тифом.[970] Одной из причин эпидемии тифа в Екатеринбурге весной 1919 г. было плачевное санитарное состояние города, количество неубранного мусора в котором оценивалось в 7 тыс. возов.[971]

Наряду с навозом, пищевыми отходами, мусором и нечистотами в городах Урала появился новый, страшный источник заражения — небрежно погребенные человеческие трупы. В начале сентября 1918 г. оренбургские власти забили тревогу по поводу санитарного состояния братских могил в центре города:

«Губернский уполномоченный к[омите]та членов Учредительного] собрания обращает внимание городской управы, что гниение трупов, зарытых на площади перед зданием почты, распространяет временами сильный запах, а разрытие могил и приведение площади в прежний вид в летнее время, по мнению санитарного надзора, невозможно. В виде временной меры уполномоченный предлагает гор[одской] управе место могил по возможности уровнять, залить цементом, а, за недостатком его, известью, и заложить дерном».[972]

Не меньше беспокойств у оренбуржцев вызывало дальнейшее распространение преступности. С 12 августа 1918 г. каравансарайский сад, в связи с непрекращающимися там безобразиями, распоряжением коменданта города был закрыт.[973] Тремя месяцами позже пресса отмечала необоримую эскалацию преступности: «В последнее время в городе заметно усилилась преступная деятельность, выражающаяся в большом количестве краж со взломом в ночное время, что может быть объяснено уверенностью преступников в полном прекращении деятельности суда».[974]

В начале августа 1918 г. в городской продовольственной лавке Челябинска произошла уже третья в течении года кража: на этот раз исчезли 8 пудов сахара и 20 пудов чая. А 8 августа из челябинского собора прямо во время службы были похищены из алтаря два напрестольных креста.[975]

Наибольшую неуверенность в городских жителей вселял ненадежный приток продовольствия и непрекращающийся рост дороговизны. Несмотря на относительное, по сравнению с состоянием продовольственного дела на большевистских территориях, изобилие продуктов, товаров и услуг, горожане непрерывно испытывали нехватку то одного, то другого предмета массового спроса. В августе 1918 г. на дровяном складе Челябинского продовольственного комитета сутками стояли длинные очереди, сигнализируя приближение топливного кризиса.[976] В это время, когда к продовольственному рынку Оренбурга, казалось, пришло второе дыхание, стоимость пары ботинок приравнивалась к цене 20 пудов сеянки и заработку мелкого служащего за полтора месяца. Пресса пыталась образумить обывателя, раскручивающего маховик инфляции, как белка колесо: