Игорь Нарский – Жизнь в катастрофе. Будни населения Урала в 1917-1922 гг. (страница 75)

Советский идеализм по поводу возможности в одночасье насадить «социалистическую сознательность» отразился в политике властей относительно организации народных праздников. Праздник Рождества Пресвятой Богородицы был официально отменен: 21 сентября было объявлено рабочим днем. Зато 17 сентября в Вятке прошло пышное празднование дня Красной армии, сопровождаемое парадом, митингом, демонстрацией и кружечным сбором.[939]

В Перми с несоответствующей материальным возможностям города помпезностью прошло празднование первой годовщины Октябрьской революции. За два дня до праздника население было подробно извещено о порядке его проведения и маршруте шествования. Выпуск официального органа Пермского исполкома за 6 ноября украшали праздничные лозунги. К 7 ноября учреждения были декорированы пихтовой зеленью и красными флагами, транспаранты и пихтовые гирлянды с портретами В.И. Ленина и Л.Д. Троцкого были протянуты над главной улицей города. С вечера 6 ноября, несмотря на энергетический кризис, центр Перми был иллюминирован. На здании губернского комиссариата был помещен плакат, изображавший застолье с участием архиерея, генерала и купца, напевающих романс «Последний нонешний денечек...», и рабочего, пролагающего путь к «светлому будущему». На домах были прикреплены плакаты с лозунгами «Год Рабоче-Крестьянской Власти — год угнетения буржуазии», «Октябрь — осень для буржуазии, — весна для пролетариата», «Да здравствует Мировая Советская Республика!», «Да здравствуют Ленин, Либкнехт, Адлер, Маклин и Дебс!» и др. В день годовщины были организованы митинги, спектакли и концерты, парад, шествие к братской могиле и карнавал: по улицам двигались автомобили, пассажиры которых изображали революцию, предсмертные судороги империализма, раболепие духовенства перед российскими императорами и т.д. Один из автомобилей вез гроб, символизировавший смерть империализма.[940]

Городское население «красного» Урала прожило горький год: материальная нужда наваливалась на горожан все большей тяжестью, городская жизнь становилась все серее и примитивнее, диссонируя, на первый взгляд, с долей горожан «белой» зоны.

 Действительно, жизнь в тех городах Урала, откуда большевики были изгнаны между летом 1918 г. и весной 1919 г., находилась в очевидном внешнем контрасте с условиями существования на «красных» территориях. Положение населения в освобождаемых от советской власти городах описывалось «белой» прессой как нечто невероятное и непривычное для горожан вне пределов досягаемости Советов. Через полтора месяца после занятия Перми Сибирской армией екатеринбургская пресса свидетельствовала, что ее жители постепенно начинают приходить в себя после большевистского владычества: исчезали следы царившего там голода — болезненная, до неузнаваемости, худоба горожан, у многих из которых пальцы рук и ног от недоедания были покрыты нарывами.[941] Вследствие разрешения свободной торговли пермский рынок уже к середине января 1919 г. — через 20 дней после смены власти — ломился от обилия продуктов из окрестных деревень и из Екатеринбурга. Цены на них падали с каждым днем: менее чем за три недели цены на ржаную муку понизились с 80-100 р. до 35-40 р. за пуд, на крупчатку — с 200 до 100-120 р., на сливочное масло — с 35 до 10-12 р. за фунт.[942] Правда, пермские цены и в феврале 1919 г. были в три раза выше екатеринбургских. По мнению газетчиков Екатеринбурга, виною тому были екатеринбургские купцы, которые, будучи хозяевами положения на рынках Перми, ломили баснословную цену.[943]

Как бы то ни было, отказ противников большевиков от гонений на частную инициативу молниеносно оживил городскую жизнь Урала. В июле 1918 г. в кафе Оренбурга обед из двух блюд стоил 4 р., из трех — 5,5 р. Обеды и ужины отпускались и на дом. В кафе, открытом с 9 часов утра до полуночи, можно было найти сливочное шоколадное мороженое, полакомиться блюдами европейской и кавказской кухни, насладиться игрой оркестра.[944] Цены на хлебопродукты в «белом» Оренбурге были в четыре-пять раз ниже, чем в «красной» Вятке.[945]

Аналогичные цены, товары, услуги можно было найти и в других городах Южного Урала. В сентябре 1918 г. в Челябинске было открыто кафе, где, согласно рекламе, всегда можно было приобрести обеды, закуски, порционные блюда из свежей провизии, чай, кофе, шоколад.[946] Цены на продукты не отличались от оренбургских.[947] Оживилась сфера частных услуг. В одном номере челябинской газеты можно было найти 28 объявлений врачей и акушерок. В магазинах Уфы осенью 1918 г. продавались сыры четырех сортов по цене 5 р. за фунт, а в отделе реклам местной газеты уфимский житель, в случае нужды, мог выбрать услуги одного из семи зубных врачей.[948]

Достаточно добротно был налажен быт Екатеринбурга. Когда в октябре 1918 г. туда прибыли авангардные части англо-французских войск, высшим чинам было предложено посещение музея, магазинов с уральскими каменными изделиями, а вечером — отдых в кафе «Лоранж», где по просьбе публики оркестр исполнил для гостей союзнические гимны.[949]

Относительное изобилие наблюдалось в «белых» городах и в последующие месяцы. К марту 1919 г. жители Перми уже отвыкли от очередей за продуктами. Ранней весной 1919 г., вскоре после перехода голодавшего Оханска в руки «белых», местные цены на продовольствие и дрова резко упали.[950] В июле 1919 г., уже накануне отступления колчаковских войск из Екатеринбурга, городская продовольственная комиссия и городские лавки, получив большие продовольственные грузы, в неограниченном количестве и без карточек отпускали муку по 70 р. за пуд, сливочное масло (7,4 р. за фунт), рис (2,5 р. за фунт).[951]

Постепенно повышалась доступность и одного из самых вожделенных товаров — алкоголя. В первые месяцы после прихода к власти противники большевиков продолжали, хотя и непоследовательно, политику запрета на свободную продажу алкогольных напитков. Так, в июле 1918 г. в Челябинске был издан приказ по милиции, предписывавший строжайше наблюдать за недопущением продажи спиртного в общественных и увеселительных местах, задерживать и препровождать нарушителей запрета в тюрьму.[952] В Оренбурге в октябре 1918 г. сохранялось штрафование за продажу и распитие спиртных напитков, в том числе и в ресторанах. Правда, владельцы увеселительных заведений, несмотря на штрафные санкции, заставляли прислугу подавать спиртное посетителям.[953] Иногда запреты нарушались и самими властными инстанциями в целях пополнения кассы. Так, в столице Оренбургского казачьего войска сразу по возвращении А.И. Дутова к власти в июле 1918 г. осуществлялась ограниченная продажа казенного спиртного по карточкам. Однако в августе она была приостановлена: острая нужда в деньгах миновала благодаря реквизиции российского золотого запаса в Казани. Для улучшения финансового положения городского хозяйства в Челябинске в конце августа 1918 г. планировалась распродажа населению запасов вина из Челябинского казенного винного склада, который избежал участи других государственных хранилищ алкоголя во время «пьяной революции» последних месяцев 1917 г. Двумя месяцами позже челябинские власти одновременно с запретом появляться на улице в пьяном виде объявили о распродаже 22-24 октября 1918 г. водки населению. За три дня в четырех лавках было продано 17 тыс. бутылок (850 ведер) водки по цене 18 р. за бутылку.[954]

В первые месяцы 1919 г. сухой закон на «белых» территориях был фактически отменен. С 1 февраля 1919 г. в Сибири была восстановлена казенная продажа питей. В марте, в связи с предстоящей продажей спиртных напитков, в Екатеринбурге на заводе Злоказовых начались усиленные работы по изготовлению пива, а в Пермской губернии была повсеместно разрешена продажа пива и виноградных вин. В отдаленных от линии фронта уездах — Шадринском, Камышловском и Ирбитском — был снят запрет и с продажи водки. С 15 апреля 1919 г. командование Западной армии разрешило торговлю казенными запасами вина повсеместно в Уфимской губернии.[955]

При чтении небольшевистской прессы создается впечатление, что вся сфера развлечений в городах несоветской зоны Урала была несравненно более оживленной, чем на «красных» территориях, приближаясь к стандартам дореволюционного времени. В Оренбурге летом-осенью 1918 г. действовали четыре кинотеатра — «Фурор», «Аполло», «Чары» и «Люкс». Как и в «добрые старые времена», вся первая страница оренбургских газет была отведена киноафишам. Более изысканная публика могла послушать в городском театре произведения А. Мендельсона, А.К. Глазунова, П.И. Чайковского, Ж. Сен-Санса в исполнении симфонического оркестра. В Народном доме ставились пьесы А.П. Чехова и А.М. Горького, а в городском театре можно было увидеть спектакли на еврейском языке или поучаствовать в народных балах. В Тополевом саду студия «Наш театр» демонстрировала серию благотворительных спектаклей в пользу погоревших станиц. В саду Челябинского общественного собрания в июле 1918 г. давались симфонические концерты XVI музыкального сезона, а в сентябре-октябре 1918 г. в Челябинске открылись три кинематографа — «Арс», «Луч» и «Грезы», — к которым в декабре прибавился «электротеатр» «Орел». В Уфе в августе 1918 г. функционировали сад и театр наследников Видинеевых, кинотеатр «Юлдуз» и летний электротеатр «Арс». В конце октября действовали кинотеатры «Идеал» (бывший «Фурор»), «Заря», «Искусство», «Колибри».