Игорь Нарский – Жизнь в катастрофе. Будни населения Урала в 1917-1922 гг. (страница 73)

Тяжким испытанием при отступлении «белых» подверглось горнозаводское население. Обстоятельства убийства 63-летнего рабочего из Сатки Т.Н. Мамыкина позволяют ощутить атмосферу безнаказанного насилия и беззащитности населения:

«...в июне 1919 г. он был забран белыми в проводчики и по возвращении трижды должен был, по требованию отступавших белых отрядов, не доезжая домой, снова отвозить белых; видя, что так он никогда не вернется, — Мамыкин в конце концов завел лошадь в кусты, а сам пошел домой горами. Вскоре в этот район вступили красные, и Т. Мамыкин отправился за своей лошадью; неожиданно он наткнулся на отряд отступавших белых с нашитыми красными бантами; на их вопрос: "Ты, товарищ, не видел ли здесь белых разведчиков", — он, думая, что имеет дело с красными, искренне ответил: "Их теперь далеко к черту прогнали". "А ты куда пошел?" "Да вот от них, чертей, спрятал лошадь, теперь за ней иду". Тогда белые старика отпороли нагайками и казнили».[910]

Страшные недели пережили жители Авзяно-Петровского и других заводов Верхнеуральского уезда в мае-июле 1919 г. Май был отмечен пустынными улицами: «Проходящие люди пугливо жались друг к другу, переговаривались таинственным шепотом и быстро скрывались». Утром 6 мая в Авзян вступил перешедший на сторону А.В. Колчака башкирский отряд М. Муртазина. За месяц до этого отряд уже был в заводском поселке. Тогда несколько его солдат напали на хутор одного из местных жителей, убили его и сына, изнасиловали женщин и разграбили имущество. Для расследования этого дела из штаба колчаковской армии приезжал военный следователь, но, хотя женщины опознали пятерых грабителей и насильников, М. Муртазин и другие офицеры не дали произвести аресты и угрожали следователю оружием.[911] Так что у населения были все основания ожидать худшего. Их предчувствия вскоре подтвердились:

«...отряд потребовал подводы, а в ожидании их солдаты рассыпались по селению и занялись грабежом. Захватывали лошадей, хомуты, различную упряжь, взламывали сундуки, тащили даже последнее. За малейшую попытку возражать жестоко драли плетьми. Наконец, подводы были наряжены, но, по мнению отряда, недостаточно быстро, за что были арестованы председатель уездной земской управы, член ее и трое квартальных старост. Как полагается у белых, арестованные предварительно были бесчеловечно избиты плетьми».[912]

В 20-х числах мая через Авзянский завод отряд за отрядом потянулась отступавшая из Стерлитамака «белая» Южная армия. Сначала там расположился штаб армии, затем — штаб корпуса, далее — штаб дивизии и, наконец, пошли арьергардные части. Если расквартированные штабы еще пытались учесть интересы местных жителей, то проходящие отряды с населением не церемонились. Началось настоящее пиршество насилия: «С голодного, обнищалого населения Авзяна непрерывно требовали то подвод, то хлеба, то упряжи и все эти требования подкреплялись грозными криками: "А плетей хочешь? А под арест хочешь?"».[913] Плеть гуляла по спинам жителей без всякого разбора. Так, жену члена уездной земской управы и бывшего члена I Государственной думы — женщину старше 60 лет, четверо сыновей которой служили в «белой» армии, — выпороли за просьбу к коменданту отменить для нее наряд на подводу.

В соседнем Кагинском и Узянском заводах, где, в отсутствие расквартированных штабов, никто не мог сдержать мародерских выходок солдат, было еще хуже. Особые зверства чинили так называемые «особые отряды» для мобилизации жителей в армию. В качестве заложников брались члены семей мобилизованных: старухи, девушки, женщины, причем от последних отрывали детей. Земская управа Кагинского завода была превращена в тюрьму для заложниц.[914] То же самое творилось в Узяне:

«Местный комендант и начальник милиции придумали для себя своеобразное развлечение. Каждый вечер, в пьяном виде, они отправлялись в помещение управы и принимались бить нагайками заключенных-женщин. Одной старухе ударом плети переломили спину. Другую, беременную женщину, били до такой степени, что у нее под плетьми начались преждевременные роды».[915]

Арьергардные башкирские и казачьи отряды грабили население и издевались над ним. Все заподозренные в сочувствии к советской власти подлежали аресту. В Верхнем и Нижнем Авзяне были арестованы 13 семейных мужчин в возрасте около 50 лет. Их имущество было разграблено, а самих их готовили к расстрелу. Нужно отдать должное мужеству местных жителей — 150 человек подписали коллективное заявление об освобождении арестованных. Арест действительно был отменен, но арестованных не отпустили, захватив с собой. Их участь осталась неизвестной.[916]

Заводские жители прятались от мобилизации в лесах. Раздобыв несколько винтовок, они открыли как-то стрельбу по проезжавшим отрядам атамана Б.В. Аненкова. Поняв вскоре, что они имеют дело не с армией противника, «белые» бросились на поиски стрелявших, но смогли обнаружить в лесу только шестерых ходивших за лыком стариков, которые тут же были убиты. Перед самым вступлением «красных» в Узян 13 июля отступавшие отряды устроили стрельбу по населению. Прокатилась еще одна волна грабежей, убийств и насилия над женщинами.[917]

Приход «красных», которых население встречало как освободителей, хлебом-солью и красными флагами, также мог сопровождаться эксцессами насилия. Согласно данным информационной сводки секретного отдела ВЧК за 11 августа 1919 г., «настроение части проходящих войск — мародерствуют, грубо обращаются с населением и берут бесплатно продукты и подводы».[918]

Крайне неспокойными были последние месяцы гражданской войны на Урале для городского населения. В спешном порядке производились расстрелы содержавшихся в тюрьмах. В июле 1919 г. в Екатеринбурге при участии казаков атамана Б.В. Аненкова произошел еврейский погром, унесший более 200 жизней.[919] В июне - первой половине августа 1919 г. фронт вновь подступил вплотную к Оренбургу, и его жители опять ощутили все тяготы осадного положения и беспорядочного артиллерийского обстрела. В Златоусте перед уходом «белых» было арестовано более 2 тыс. жителей, 500 человек было расстреляно, насильственно увезено около 3 тыс. горожан.[920]

Снятие в Вятке военного положения, осуществленное в связи с миновавшей угрозой занятия губернии колчаковскими войсками, носило сугубо формальный характер. Военные инстанции, констатируя, что «советская власть сурова, но милостива», недвусмысленно подчеркивали избирательный характер этой меры в обращении к жителям города:

«Граждане Вятки! Военное положение снято, но оно снято только для того, чтобы граждане могли свободно передвигаться и жить, работая на благо Советской России. Для врагов и сеятелей паники, распускателей слухов военное положение в силе. Расстрел будет ответом на происки негодяев и болтунов».[921]

Круговерть военных режимов собрала на Урале обильную жатву. В обвинительном заключении отдела юстиции Сибирского революционного комитета по делу правительства А.В. Колчака содержались далеко не полные данные о последствиях террора в Уральском регионе:

«По официальному сообщению, в одной Екатеринбургской губ[ернии] "колчаковскими властями расстреляно минимум двадцать пять тысяч. В одних Кизеловских копях расстреляно и заживо погребено около восьми тыс.; в Тагильском и Надеждинском районах расстрелянных и замученных около десяти тыс.; в Екатеринбургском и других уездах не менее восьми тыс. Перепорото около 10% двухмиллионного населения. Пороли мужчин, женщин, детей. Разорена вся беднота и все сочувствующие Советской власти"».[922]

Год гражданской войны обернулся для населения Урала периодом повышенного риска для жизни, которая стоила теперь недорого. Однако изматывающее каждодневное балансирование на грани между жизнью и смертью не исчерпывало содержания будней уральских обитателей.

 Застаревшей проблемой для населения Урала, которая в значительной степени определила ход и исход гражданской войны, оставалось жалкое продовольственное обеспечение. С нею не в силах были справиться ни «красные», ни «белые», перекладывавшие вину за недостаток продуктов питания друг на друга. Оправдательная эквилибристика политических противников мало утешала население, основы существования которого были подточены.

С началом гражданской войны жизнь горожан советской зоны Урала становилась все хуже. В июне 1918 г. в Вятке были установлены новые, более низкие, нормы выдачи керосина и мыла.[923] На вятском рынке 6 июля 1918 г. не было ни фунта муки и овса, пуд картофеля стоил 25 р., мясо и зелень были недоступно дороги. В середине месяца, в связи с хорошими видами на урожай на Урале и в Сибири, цены на хлеб стали падать в некоторых местностях на 20-50%. Местные рынки изобиловали продуктами, появились ягоды и дичь, прилавки радовали глаз обилием колбасных изделий, но большинство продуктов, прежде всего, самых ходовых, были населению не по карману. Ржаной хлеб продавался по 3 р. за фунт, молоко — по 3 р. за четверть. К концу июля в Вятке наметился недостаток продуктов массового спроса: в городе не было муки, хлеба, молочных продуктов, сухой рыбы и табака, в мясном ряду Верхнего рынка товаров было мало, свежая рыба была недоступна по цене. Картофель продавался уже фунтами, ценой в 1 р.; фунт свиного мяса невозможно было приобрести дешевле 7 р. [924] В начале августа на город надвигалась эпидемия холеры, предотвратить которую было невозможно из-за недостатка персонала, медикаментов и денежных средств.[925] В августе молочные продукты можно было купить только за чертой города. Крестьяне, не желая попасть в ЧК в качестве «спекулянтов» и не испытывая в обстановке инфляции большой нужды в срочном сбыте продуктов, неохотно появлялись в городе. Желавшие приобрести продукты сами должны были искать продавцов, аргумент которых был прост: «Прошла мода таскаться в город с четвертями». Хлеб стоил уже 100 р. пуд и продавался по пять фунтов; покупка десятка огурцов обходилась горожанину в 3 р., вилок парниковой капусты — 4-5 р. [926] Как отмечали газеты, «...хозяйки, купив (на рынке — И.Н.) на пятьдесят р., возвращаются домой почти с пустыми корзинками».[927] Выросшие в Вятской губернии примерно в три раза твердые цены на хлеб не устраивали крестьян: пуд ржи они могли продать государству всего за 14 р., пшеницы — за 20,5 р. С новым урожаем цена муки, подорожавшей на рынке за вторую декаду августа до 160 р. за пуд, упала до 120 р., оставаясь, тем не менее, на порядок выше установленной государством.