Игорь Нарский – Жизнь в катастрофе. Будни населения Урала в 1917-1922 гг. (страница 72)

Всплеск массового террора в конце 1918 г., накануне взятия Перми Сибирской армией Р. Гайды, пережили жители губернского центра. Ощущение беззащитности горожан перед отступлением 3-й Армии, описанное одной из местных газет по горячим следам, сразу после прихода «белых», сродни психологическому настрою людей во время пика сталинского террора 30-х гг.:

«Плакать боялись. Когда уводили родных, только затихали и знали, что скоро, может быть, той же ночью, наступит и их черед. А когда за стеной в соседней квартире слышался стук, возня или дикий нечеловеческий крик, застывали, широко открытыми глазами впивались в темноту и ждали, когда постучат и в их дверь».[900]

Безоружность населения перед лицом насилия продолжала быть доминантой повседневной жизни и в «белой» зоне Урала. Объясняя мотивы своей отставки в апреле 1919 г., главный начальник Уральского края С.С. Постников на первое место поставил произвол военных властей:

«С восстановлением ст. 91 Устава о полевом Управлении войск, военные власти, от самых старших до самых младших, распоряжаются в гражданских делах, минуя гражданскую непосредственную власть. Незакономерность действий, расправы без суда, порка даже женщин, смерть арестованных "при побеге", аресты по доносам, передание гражданских дел военным властям, преследование по кляузам и проискам, когда это проявляется на гражданском населении — начальник края может только быть свидетелем происходящего. Мне не известно еще ни одного случая привлечения к ответственности военного, виновного в перечисленном, а гражданских лиц сажают в тюрьму по одному наговору.

Уполномоченный по охране действует независимо от начальника края. То же и военный контроль».[901]

Иллюстрацией к письму С.С. Постникова могла бы служить история, случившаяся в феврале 1919 г. в селе Клеопинском Екатеринбургского уезда. В Клеопинской волости, по сообщению начальника милиции Каслинского завода, в огромных размерах было развито незаконное самогоноварение. Поскольку волость не имела своего штата милиции, в нее были командированы с целью пресечения незаконных действий шестеро милиционеров. Однако председатель волостной управы не позволил произвести обыски, и милиционеры ретировались ни с чем. Тогда через несколько дней, по-видимому, по распоряжению районного коменданта Каслинского завода, в Клеопинское прибыл карательный отряд. В поисках самогонных аппаратов были проведены обыски, несколько жителей Воскресенской, Клеопинской и Тюбукской волостей подверглись телесным наказаниям плетьми. Кроме того, из Клеопинского были увезены арестованные отрядом председатель волостной управы, бывший писарь и крестьянин П.П. Мохов. Трупы двоих из них, умерших от побоев плетьми и штыковых ран, без сапог, шапок, верхней одежды и пиджаков, были найдены на берегу озера Аканкуль. Третий, с отрубленной головой и рукой, без платья и обуви, был обнаружен близ деревни Воздвиженки. Начальник милиции жаловался, что комендант Каслинского завода вмешивается в дела милиции. В отсутствие начальника милиции он принудил местных милиционеров учинить допрос с телесными наказаниями нагайкой.[902]

Ранней весной 1919 г. военные действия в регионе оживились, что самым неблагоприятным образом сказалось на положении населения. Бесчинства с обеих сторон вновь посыпались на голову мирного жителя. В Осинском уезде в связи с наступлением «белых» отступавшие «красные» части вели себя самым разнузданным образом, что фиксировалось в документах ЧК:

«При проходе обоза Путиловского полка через дер[евню] Малый Кез обозчиками-красноармейцами тратились бешено громадные деньги на разные пустяки и пьянство. Например, за песню девушкам заплачено 2500 руб., за учиненную стрельбу в комнате из револьвера, за каждый выстрел по 1 тыс. руб. и т.д. в этом духе. Население возмущено. Следствие ведется».[903]

После занятия Осы 8 марта «белыми», восторженно встреченными населением города и уезда, управляющий Кунгурским уездом в докладе управляющему Пермской губернии живописал состояние только что оставленных «красными» территорий:

«Город совершенно разграблен советской властью и красноармейцами. Нет ни одной частной квартиры, более или менее сохранившейся; нет положительно ни одного правительственного учреждения или общественного, где бы представлялась возможность, хоть частично, приступить к работе.

Из всех учреждений увезены денежные суммы, документы, дела, печати, бланки и т.д.

Разрушены телеграфное и телефонное сообщение: порваны провода, увезены все аппараты и прочее оборудование.

С заводов увезены машины, часть приведена в негодное состояние. Вывезен почти весь запас материалов.

У населения города и уезда увезен почти весь скот, отобран даже молодняк.

Город и уезд пережили в полной мере все ужасы красного террора. По малейшему подозрению в контрреволюционности, за малейшую попытку к ослушанию ни в чем не повинные жители расстреливались.

По приблизительному подсчету гласных Осинской городской думы, в городе и уезде расстрелялось до 2000 человек. Интеллигенция, можно сказать, истреблена вся».[904]

Такая же картина разграбления наблюдалась в освобожденном следом Оханске. Все советские учреждения были эвакуированы оттуда на два месяца раньше, и город оказался в распоряжении военных «красных» властей: «Отношение красноармейцев к личности и имуществу граждан было, конечно, самое бесцеремонное: брали все, что хотели, и помыкали людьми по своему усмотрению». Незадолго до прихода «белых» ЧК расстреляло восьмерых жителей.

«Оставляя город, большевики старались, насколько только было возможно, затруднить восстановление впоследствии нормального хода жизни. Только недостаток перевозочных средств помешал им увезти всю обстановку учреждений. Но увезены были все ценности, книги, дела, канцелярские припасы. Самые помещения учреждений носят следы какого-то погрома, беспорядочно сдвинутой и частью поломанной мебели, груды порванных, валяющихся на полу старых дел».[905]

Были эвакуированы все служащие, и только быстрое продвижение противника помешало произвести поголовную мобилизацию населения в возрасте от 18 до 45 лет.

Кратковременное пребывание «белых» в сельской местности оборачивалось для крестьян не менее жестокими испытаниями. Вслед за занятием в мае 1919 г. села Ивановское близ станции Давлеканово Самаро-Златоустовской железной дороги в расположенное рядом с ним прежде богатое, но уже порядком пограбленное крестьянами имение Аксеновых вернулись одетые в офицерскую форму прежние владельцы:

«Крестьян пригнали всех к штабу и объявили, чтобы они немедленно возвратили все имущество, взятое из имения. Крестьяне, конечно, даже при желании не могли этого сделать: за два года воды утекло слишком много. Тогда их начали арестовывать, судить, расстреливать, пытать... Через несколько дней ими было сожжено имение. В отместку штаб приказал сжечь село, и через три часа от цветущего села с десятитысячным населением осталось два-три дома, да тысячи сирот».[906]

Такие трагические эпизоды в Уфимской губернии были нередки.

Перелом в ходе боевых действий на Урале, приведший к массированному наступлению Красной армии, спровоцировал новую эскалацию насилия со стороны вынужденных отступать «белых». В приказе №278 войскам Сибирской армии, подписанном 6 мая 1919 г. в Екатеринбурге генерал-лейтенантом Р. Гайдой, констатировалось: «Официальные донесения и жалобы обиженных и пострадавших указывают, что самочинные расправы, порки, расстрелы и даже карательные экспедиции, чинимые представителями власти, к сожалению, не прекращаются». Официально не санкционированные репрессии в отношении мирных жителей, ронявшие и без того непрочный авторитет власти, вынудили командующего пригрозить насильникам чрезвычайными мерами: «Всех, кто будет самочинно производить экзекуции, расправы и расстрелы, я буду предавать военно-полевому суду за истязание и обыкновенное убийство».[907]

У представителей военной власти на местах были, однако, иная логика и свои аргументы в пользу жестокого обращения с гражданским населением. Так, апрельский (1919 г.) приказ коменданта соседнего с Оренбуржьем Кустаная в связи с сопротивлением крестьян реквизициям для армии, вплоть до стрельбы по войскам, и участием женщин в этих «большевистских» акциях с неприкрытым цинизмом гласил:

«Считаю совершенно неприменимым и слишком почетным расстреливание и повешение такого рода преступниц, а посему предупреждаю, что в отношении означенных лиц будут применяться мною исключительно розги, вплоть до засечения виновных. Более чем уверен, что это домашнее средство произведет надлежащее воздействие на эту слабоумную среду, которая по праву своего назначения исключительно займется горшками, кухней и воспитанием детей, более лучшего поколения, а не политикой, абсолютно чуждой ее пониманию».[908]

Покидая занятые ранее территории, «белые» обирали крестьянское население столь же беззастенчиво, как до этого их противники. Так, после их ухода из деревни Русская Карлушка Вятской губернии на 50 домохозяев осталось только три лошади. В деревне Кизели Сарапульского уезда «на прощание» порке и расстрелу были подвергнуты семьи советских работников. Членам сельских Советов досталось по 300-600 ударов плетьми. Перед отступлением были реквизированы все лошади; 200 тыс. р. были конфискованы под предлогом, что «керенки» больше не имеют силы. В двух волостях того же уезда, помимо денег и лошадей, были отняты коровы и хлеб.[909]