Игорь Нарский – Жизнь в катастрофе. Будни населения Урала в 1917-1922 гг. (страница 71)

Подробное, леденящее кровь изложение материалов дела сопровождалось следующим резюме:

«...все население Куяшской волости, в том числе и представители местного самоуправления, были настолько терроризированы диктаторскими действиями прапорщика Арбузова, что не смели не только протестовать, но и просто жаловаться, из опасения быть немедленно расстрелянными без суда и следствия».[887]

Не стоит, однако, полагать, что более высокие властные инстанции благоволили подобному произволу. По мере своих ограниченных сил они пытались пресечь беззаконные расправы с населением. Командир 3-го Уральского армейского корпуса 25 октября 1918 г. издал приказ о немедленном аресте и придании прифронтовому военно-полевому суду прапорщика Арбузова.[888] Прилагались усилия к тому, чтобы разгрузить тюрьмы, переполненные случайными арестантами в первую неделю после падения советской власти. Иногда эта работа протекала успешно. Так, 17 октября была реорганизована Артинская волостная следственная комиссия. В ее состав вошли профессионалы-юристы. Вследствие интенсивной работы комиссии «волостные камеры освободились от арестованных, которые были арестованы неизвестно кем и за что и по три месяца и более содержались без всякой вины, на почве личных счетов».[889]

На территориях, оставшихся, по крайней мере, под официальным контролем Советов, жизнь населения была полна не меньших страхов, чем там, где их власть пала. По мере изменения расстановки сил на Урале в пользу противника, действия большевиков по удержанию власти становились все более нервозными и жестокими. Развивавшееся с весны 1918 г. и достигшее летом апогея крестьянское повстанческое движение подавлялось без всяких колебаний. Один из рядовых участников расправы с безоружными крестьянами в Красноуфимском уезде с наивной откровенностью поведал об ее осуществлении:

«Дык, я, конечно, многое могу вам рассказать, как я с восемнадцатого года добровольцем был и кое-что видал.

Так вот у нас как было сначала. Восемнадцатый год нам показал, что мы дрались с лопатом, с вилом, с палком. Это, значит, были белые, лезли на нас. Да. И потом был пулемет "Максим", — у красных это. И мы хотели сначала их спасти. Стреляли по верху. Но они, значит, никак не соглашались на это. В то время у нас выпал винтик из пулемета. Они приблизились ближе. И мы думали, что придется отступить, поскольку это дело у нас не так скоро делалось. Но при всем желании, при всем таком усилии все-таки мы это сделали. Эти, значит, кулаки, которые наступали на нас, были уже в десяти саженях. Но тут мы не стали щадить, пулемет пустили прямо по этим людям, которые на нас наступали. А они как восстание делали против красных: их человек тысяча шла на нас, на шестьдесят человек. Но потом, как мы пулемет пустили прямо по этому народу, человек триста ранили, и они отступили. Оставили, значит, свои палки, рычаги там, все свое холодное оружие, которое у них было. И мы пошли дальше выполнять то, что нам было дано. Дано было этим красноуфимским военным комиссариатом».[890]

Чрезвычайно жестокими были, в свою очередь, расправы с представителями советской власти со стороны восставших крестьян. Так, объявившиеся 14 июня в южной части Красноуфимского уезда отряды башкирских повстанцев выкалывали глаза и выкручивали руки работникам Советов и членам их семейств, рубили на части детей, спихивая живых и мертвых в общую яму, закалывали всех, кто отказывался присоединиться к их формированиям.[891]

Летом 1918 г., по мере успехов антибольшевистских сил и задолго до официального объявления «красного» террора, в самой Перми и уездных городах поднялась волна расправ с «классовым врагом». В июле по постановления ЧК в губернском центре начались аресты членов Конституционно-демократической партии и «реакционных железнодорожников». Были арестованы 41 кадет, 15 железнодорожников и взято 60 заложников. Из 116 арестованных 52 были, правда, вскоре освобождены. В начале сентября, когда массовый террор после убийства М.С. Урицкого и покушения на В.И. Ленина был возведен в ранг государственной политики, случаи физического устранения потенциальных противников участились. Пермская губернская ЧК расстреляла в начале месяца 36 человек. В Кунгуре в сентябре были расстреляны 16 человек — бывшие члены Союза русского народа, кадетской партии, полицейский; в Чердыни — шесть человек, в том числе две монашки, якобы «пробиравшиеся для восстановления темных масс против власти Советов»; в Оханске — один человек. В начале октября в Кунгуре дополнительно расстреляли еще 16 человек, в основном — кадетов, затем — еще 29 заложников. Для предотвращения грабежей и насилий Кунгурская ЧК распорядилась также уничтожить 19 рецидивистов. В Перми 15 сентября были казнены 42 заложника, в начале октября — 37, в том числе две женщины. Репрессии носили деперсонифицированный характер, вина определялась не поведением, а классовой принадлежностью. Террор вдохновляло убеждение, что ответственность за «белое» движение несут буржуазия и «лжесоциалисты», независимо от персонального отношения к нему отдельных их представителей.[892]

Методы уездных и губернских чрезвычайных органов власти использовались и на волостном уровне, в том числе по инициативе самого населения. Так, собрание Неволинской волости Кунгурского уезда осенью 1918 г. постановило:

«...всех уличенных в пьянстве объявить врагами народа. Красноармейцев, уличенных в пьянстве или грабеже, расстреливать на месте преступления, — чтобы не роняла всякая сволочь престиж Советской власти».[893]

В Вятской губернии, оказавшейся летом 1918 г. островком советской власти в море антибольшевистских движений и режимов в Поволжье и на Урале, также свирепствовал «красный» террор. По мере приближения к губернии антибольшевистских сил и развития повстанчества на ее территории, апогеем чего стало Ижевское восстание рабочих в августе-сентябре 1918 г., репрессии стали сыпаться на голову ее обитателей все более густо. С 1 августа Вятский губернский чрезвычайный военно-революционный штаб ввел в Вятке и губернии военное положение. Переместившаяся сюда Уральская областная ЧК 9 августа опубликовала приказ, согласно которому все имеющееся на руках оружие должно было зарегистрироваться в течении 10-12 августа. Уклонение от регистрации и сокрытие оружия каралось расстрелом. Приказ не распространялся лишь на красноармейцев и партийные дружины. В ночь с 11 на 12 августа Яранская уездная ЧК расстреляла за активное участие в контрреволюционном выступлении 14 человек.[894] Пик террора в Вятской губернии пришелся, как и в Пермской, на осень 1918 г. В Орлове 6 сентября по постановлению областной ЧК на городском кладбище были казнены «за саботаж и контрреволюцию» семь местных жителей. Еще четверо «контрреволюционеров» были расстреляны в Орлове 12 сентября. С 16 по 21 сентября в Орлове были арестованы 19 человек, из которых шестерых освободили по внесении штрафа.[895] В том же месяце был казнен протоиерей Михаил Тихоницкий. В те дни из Орлова сообщали:

«Применяется массовый террор, расстреляно 19 человек, есть заложники, арестовано офицеров 21, полицейских 10, священнослужителей 6, врач и следователь. Организуем контрационный (так в тексте — И.Н.) лагерь для дармоедов. Приступлено к разоружению уезда».[896]

В сентябре в Яранске ЧК приговорила к смерти трех офицеров за активное участие в «белогвардейском мятеже». В Вятке 18 сентября были убиты 10 местных «кулаков» и «контрреволюционеров», в ночь на 19 сентября — расстреляны два «спекулянта оружием». Вятские монахи в возрасте 18-50 лет были мобилизованы и отправлены в Кизеловский округ на работу в угольные копи. Из Глазова с 16 по 21 сентября в распоряжение Уральской областной ЧК были отправлены 12 заложников. В Слободском к расстрелу был приговорен протоиерей Попов; в Нолинске 20 сентября были расстреляны два человека, «буржуазия» была обложена контрибуцией. В Котельниче было взято 23 заложника, из которых шестеро расстреляно. Советск предоставил в распоряжение Уральской ЧК двух заложников.[897]

Сарапульской ЧК, которая, наряду с Пермской, славилась на Урале особой жестокостью, к этому времени уже не существовало. Ижевское восстание рабочих смело ее вместе с прочими институтами советской власти в августе 1918 г. Среди противников большевизма ходили слухи, что пока «чрезвычайка» функционировала, ее помещения приходилось ежедневно тщательно отмывать от крови истязаемых на допросах и расстрелянных узников.[898]

Психоз массового террора и на «красных», и на «белых» территориях Урала ставил практически каждого жителя в положение потенциальной жертвы. Репрессии носили случайный характер: попасть в их жернова или избежать их было делом случая. Проблема спасения собственной жизни с лета-осени 1918 г. стала неотъемлемой частью повседневных забот уральского населения.

 Итак, к зиме 1918-1919 гг. террор вошел в кровь и плоть уральских будней. При этом он как будто бы поутих, во всяком случае стал восприниматься скорее как рутина, чем что-то чрезвычайное. Волостной комиссар по военным делам Глазовского уезда в январе 1919 г. сообщал в уездный военкомат об обычном явлении — о скверном обращении проезжающих и эвакуированных организаций, красноармейцев и семей коммунистов с местным населением и кооперативами — «насильственно требуют от населения продуктов, угрожая членам кооперативов расстрелом за неотпуск товаров». Хотя проезжие и уплачивали деньги за продукты, недоверие населения к советской власти росло. Волостной военком жаловался, что «роптать начинает даже самая забитая беднота».[899]