Игорь Нарский – Жизнь в катастрофе. Будни населения Урала в 1917-1922 гг. (страница 70)

Наибольшие притеснения терпела уфимская деревня, принявшая активное участие в разделе помещичьей собственности, обильной в этой губернии. Воспоминания В.А. Кугушева, изгнанного крестьянами из своего имения в апреле 1918 г., отражают драматизм ситуации, в которой через два месяца оказалось сельское население:

«Июнь 1918 г. Уфа. Комуч. Самара, как и Уфа, в руках чехов. Приезжаю в Уфу, узнаю, что один из предводителей дворянства собрал отряд помещичьих сынков и направил в карательную экспедицию, начав с моего бывшего имения, в контору вызывали «зачинщиков» и подвергали истязаниям. Первая жертва — Пудеич и эсер — сын лавочника. Пороли, допрашивали, угрожали расстрелами; обрушились главным образом на фронтовиков; пострадали многие, совершенно чуждые политической активности. Иду к ставленникам Комуча, правителям-эсерам; спрашиваю, что все это означает? Возмущаюсь. В ответ конфузливо, бессильно разводят руками. Еду в имение, останавливаюсь в квартирке бывшего управляющего, состоящего в курсе всех деревенских событий. Деревня подавлена, запугана, недоумевает, шепчется, озирается. Недели две надо было употребить на то, чтобы убедить, что я не причастен к расправе».[879]

Ситуация в Уфимской губернии усугублялась тем, что русские крестьяне, наряду с «красным» и «белым» произволом, в полной мере испытали последствия подспудно копившейся в течение многих лет неприязни со стороны башкирского населения. Уфимские газеты, отнюдь не симпатизировавшие большевикам, неоднократно отмечали, что «под видом розыска большевиков иногда творятся такие вещи, которые ничего общего не имеют с этой целью». Так, в русскую деревню Муратовка Уфимского уезда в ноябре 1918 г. нагрянули с обыском 150 вооруженных винтовками башкир из окрестных сел:

«Башкиры, входя в дом, перевертывали его буквально вверх дном. Открывали сундуки и все то, что бросалось им в глаза, забирали с собой. Некоторые из них не брезговали такими ценностями, как варежки и старые рукавицы. Протестующим угрожали расстрелом и избиением. Для вида арестовали 6 молодых парней, отцы которых в свое время были в неприязненных отношениях с башкирами. Обыски прекратились только тогда, когда со ст[анции] Кропачево стал подходить к деревне чешский отряд. Башкиры отошли в свои деревни. Бросившиеся за ними в погоню чехи были обстреляны башкирами. Завязалась перестрелка, во время которой оказалось несколько человек башкир ранеными. Таким образом среди бела дня был совершен огромный грабеж мирной русской деревни Муратовки».[880]

Прибывшая на следующий день комиссия оценила нанесенный жителям ущерб в 9 тыс. р., который, по мнению корреспондента, реально был в два-три раза выше.

Беды сыпались на сельского жителя со всех сторон, подтверждая простонародное наблюдение, что крестьянскую голову «все галки клюют». Деревне досаждали отряды совершенно неизвестной окраски, совершавшие набеги на села. В ночь на 3 ноября 1918 г. в поселок Кишки Уфимского уезда прибыл подобный отряд из 60 всадников. Они потребовали бесплатно предоставить 30 пудов овса, три воза сена и резаного барана. Затем очередь дошла до лошади, владельца которой за сопротивление избили кнутом. Аппетиты незваных гостей распалялись все больше. У старика-селянина потребовали водку. Не получив ее, вымогатели ударили его по голове. Наконец, были затребованы «девки». Отряд возглавляли два офицера на тройке лошадей. Один из них, видимо, начальник отряда, лаконично прокомментировал действия своих подчиненных: «Умру так умру, но погуляю». Протокол собрания Кишкинского общества, состоявшегося по этому поводу, содержит жалобу, лейтмотивом проходящую через аналогичные заявления крестьян:

«...отряды, забирая провизию, скот, не представляют документов, кто они, не выдают квитанций. Население крайне раздражено и просит помощи».[881]

Настроение деревни после смены власти отражает помещенное в том же номере газеты литературно обработанное повествование уфимского крестьянина, поделившегося своими впечатлениями с прибывшими в сельскую местность организаторами крестьянских братств:

«Покой был, согласие... Большевиков не было, хотя и совет устроили... делали по-своему. Все ждали, когда комиссарам карочун будет... Потом дождались. Около нашего села бой был. Прогнали тех... Вошли наши... того арестовали, того выпороли, а двоих расстреляли... Шепнул лавочник офицеру: "большевик, мол". И... готово... Задумались мы: кто к нам пришел? Что-то не похоже на друзей... И пошла распря... А тут слышим: один говорит, что большевики лучше, другой... Что ты поделаешь — разладились совсем. Новобранцев спросили — нейдут. Платежи никто не вносит...»

Не желая идти добровольцами в «народную» армию, крестьяне приводили веский аргумент:

«Солдаты, — говорили они, — что ни день, то становятся хуже и хуже. Приезжая в деревню, они пьянствуют, пьют самогонку и пьяные устраивают всевозможные безобразия. А иные просто-напросто изображают из себя каких-то начальников и издеваются над своим же братом крестьянином...»

Падение Советов на Среднем Урале также сопровождалось эскалацией насилия и со стороны тех, кто терял власть, и со стороны тех, кто ее приобретал. В начале июля 1918 г. чекистские наблюдения о положении населения на территории Уральского военного округа свидетельствовали о волне произвола со стороны отступавших «красных» войск:

«В прифронтовой полосе никакой политической работы не ведется. Население живет в страшной темноте, питается ложными слухами и страшно запугано грабительскими наклонностями некоторых красноармейских частей. Все это сильно восстанавливает крестьян против Советской власти.

В селении Белокаташ и некоторых других крестьяне, вооруженные топорами и вилами, выступали против наших отрядов. В то же время население относится весьма сочувственно, даже восторженно к чехословакам. Необходимы строжайшие и решительные меры против грабежей, чинимых нашими войсками».[882]

Убийство в июле 1918 г., накануне падения большевистской власти на Среднем Урале, членов царской семьи в Екатеринбурге и под Алапаевском на фоне массовых репрессивных бесчинств лета 1918 г. выглядит лишь как один из эпизодов, наиболее известный благодаря неординарному статусу его жертв. Не менее страшная судьба была уготована в те месяцы тысячам безвестных обитателей Урала и других регионов страны.

Приход к власти в Екатеринбурге Временного областного правительства Урала резко обострил ненадежность жизни. Бывший надворный советник, инженер-технолог Н. Баландин, попав в сумятице первых дней после свержения советской власти в екатеринбургскую комендатуру по подозрению в симпатиях к большевизму, обратился с заявлением на имя председателя нового правительства:

«...в Екатеринбурге творится что-то кошмарное, ужасное, производятся массовые аресты якобы существующих большевиков по единичным доносам каждого, даже малолетнего... для иллюстрации... приведу краткое описание нескольких арестованных, содержащихся при коменданте города: безграмотная старуха 60 л[ет], на которую донесено, что она сказала "старый порядок был лучше", слепой от рождения музыкант и настройщик, обвиняемый в секретарстве у большевиков по доносу двух мальчишек; бельгийский подданный, арестованный за какую-то неисправность в документах; офицер, бежавший от большевиков с частью своего эскадрона; я, инженер, прослуживший 20 лет на государственной службе, затем, после двухлетнего заведования снарядным заводом в Златоусте, выгнанный оттуда большевиками... арестованный на почве сведения личных счетов».[883]

Шли недели, а волна необоснованных, хаотичных арестов не спадала. В начале сентября 1918 г. Центральное областное бюро профсоюзов Урала вынуждено было обратиться по этому поводу к властям:

«...второй месяц граждане не могут избавиться от кошмара бесчисленных арестов, самосуда и расстрела без суда и следствия. Город Екатеринбург превращен в одну сплошную тюрьму, заполнены почти все здания в большинстве невинно арестованными. Аресты, обыски и безответственная, бесконтрольная расправа с мирным населением Екатеринбурга и заводов Урала производятся как в Екатеринбурге, так и по заводам различными организациями и лицами, неизвестно какими выборными организациями уполномоченными.

Арестовывают все, кому не лень, как-то: военный контроль, комендатура, городские районные следственные комиссии, чешская контрразведка, военноуполномоченные заводских районов и различного рода должностные лица».[884]

Если невозможно было контролировать поток репрессивных актов в крупном городе, то в горнозаводской зоне и сельской местности произвол властей доходил до садистических крайностей. Расстрелы производились в упрощенном порядке, бессудно. В условиях массового террора упростилась и процедура захоронения. Так, одна из шахт Алапаевского завода была на четыре сажени в высоту заброшена трупами рабочих. Один из первых исследователей гражданской войны на Урале А. Танеев писал: «...можно себе представить, что делалось в заводских поселках; там расправы носили характер увеселительной стрельбы в цель — мишенью для которой был всякий рабочий, на которого достаточно было указать пальцем как на большевика».[885]

Хаос в управлении, слабость власти рождали мелких местных тиранов, никому не подчинявшихся и терроризировавших деревню. Так, комендант села Куяш Екатеринбургского уезда прапорщик Арбузов в первый же приезд в село Тюбук без всякой причины выпорол нагайкой председателя Тюбукской волостной земской управы. Этот и аналогичные поступки привели к отстранению прапорщика от должности 18 сентября, однако он не подчинился отставке и сложил полномочия лишь 4 октября, уехав 6 октября в Челябинск. Накануне его отъезда в Куяше разыгралась трагедия: отставной комендант самочинно казнил семерых арестованных. Вечером 5 октября он в нетрезвом состоянии пришел в арестантское помещение, где были заперты восемь башкир, и приказал приготовить подводы для отправки в Челябинск, что было понято арестованными как приготовление к их расстрелу. Единственный спасшийся от расправы арестант позднее сообщил, что Арбузов заходил к ним еще днем и пригрозил, что «ночью им будет могила». Не видя иного способа спастись, перепуганные арестанты забаррикадировались в помещении, заложив дверь скамьей. В ответ на отказ открыть дверь прапорщик стал стрелять в дверное отверстие и собирался бросить в помещение ручную гранату. Затем он приказал трем милиционерам взломать дверь топором. Когда дверь не поддалась, была разрушена перегородка из соседней камеры, и одному из арестованных были нанесены два удара топором по голове. Затем озверевшие «стражи порядка» пороли башкир до потери сознания, били прикладами ружей, после чего Арбузов каждую жертву несколько раз колол шашкой. После жуткой расправы бывший комендант отправился домой на прощальную вечеринку.[886]