Игорь Нарский – Жизнь в катастрофе. Будни населения Урала в 1917-1922 гг. (страница 69)

Волны крупномасштабного большевистского террора в первой половине 1918 г. захлестнули и оренбургскую станицу и деревню. Не имея ни сил, ни желания выяснять степень лояльности мирного населения к советскому режиму, власти терроризировали его реквизициями, контрибуциями, уничтожением имущества, расправами или угрозами расправ, не разбирая, кто прав, кто виноват. Население Оренбуржья в полной мере вкусило все «прелести» пребывания на территориях, ставших ареной гражданской войны.

К лету 1918 г. весь Урал напоминал прифронтовой бивуак. Даже в тех городских центрах, которые пока лежали в стороне от линии фронта, лихорадочно пульсировал ритм военного времени. Прибыв, например, в пока еще в «красную» Уфу, современник видел такую картину:

«Весна. В городе оживление. Плавно носятся военные автомобили, то там, то сям крупной рысью пролетают конные дружины, стучат извозчичьи пролетки; поблескивая штыками, проходят небольшие части рабочих дружин.

На тротуарах трудно разойтись, мелькают красные лампасы, кожаные куртки, белые косынки сестер милосердия, большие, украшенные красными лентами, малахаи башкирцев. Почти все вооружены.

По улицам расклеены воззвания, зовущие боевые организации защищать революцию до последней капли крови. Небольшой купеческий город напоминает военный лагерь. Преобладает рабочая молодежь».[866]

Вскоре, однако, выяснилось, что надежды населения, уставшего от большевистской манеры властвования, на более надежную перспективу были преждевременны. Смена (или угроза смены) власти сопровождалась кризисом властных структур, который создавал простор для произвола и благоприятствовал эскалации насилия. Официальная реорганизация и чистка государственных учреждений сопровождались стихийными расправами с различно интерпретируемыми виновниками народных страданий и актами мщения на личной почве. Слабая власть пыталась компенсировать свою неэффективность в решении наиболее актуальных проблем демонстрацией силы, восстановить порядок насильственными мерами военного времени. В результате население как территорий, на которых советская власть была сметена антибольшевистскими режимами, так и тех частей Урала, где ей удалось удержаться, пережило две волны террора — летом-осенью 1918 г. и весной-летом 1919 г., который до этого практиковался в миниатюре на территории Оренбургского казачьего войска в первой половине 1918 г. Хронологически обе полосы насилия были связаны с решающими периодами боевых действий и переходами власти в регионе из рук в руки.

Первая из них открылась чехословацким «мятежом», что, однако, не означает, что она инспирировалась или осуществлялась руками чешских легионеров. Созданный в Челябинске альтернативный Совету Комитет народной власти с самого начала своего существования был озабочен масштабом спонтанных расправ снизу и со стороны военных властей над местными большевистскими или советскими работниками. Реакцией на самочинные аресты, избиения и убийства стало его постановление, опубликованное в начале июня, спустя считанные дни после выступления чехословаков:

«Решительно протестуя против производящихся арестов и обысков среди рабочих и граждан, войти в требованием к начальнику гарнизона полковнику Н.Г. Сорочинскому о немедленном прекращении произвольных арестов и обысков, о немедленном привлечении к ответственности лиц, производивших такие аресты».[867]

Однако поставить под контроль гражданской власти разгулявшиеся казачьи отряды было непросто: военные инстанции превращались в самостоятельную силу, мало считаясь с распоряжениями, исходящими со стороны. Вскоре помещений челябинской тюрьмы уже не стало хватать для вновь арестованных, и под арестный дом пришлось приспособить часть помещений номеров Дядина.[868] Упомянутый глава челябинского гарнизона, не взирая на постановление Комитета народной власти, продолжал поощрять инициативу «молодцов-казаков» по вылавливанию советских работников как в городе, так и за его пределами.[869]

Не меньшее насилие чинили вытесняемые из Оренбуржья «красные» отряды. В Орске красноармейцы соединения, прибывшего из Актюбинска 5 июля 1918 г. в количестве 600 человек, 7 июля на своем собрании приняли постановление о повальных обысках. Все ценности были реквизированы. Протесты рабочих по поводу реквизиций, проходивших под руководством начальника конного отряда Логинова, вынудили вернуть награбленное, однако большая часть его миновала законных владельцев. Пожар винного склада в Орске 31 июля вызвал, как и во время «пьяной революции» 1917 г., грабежи, дополненные на этот раз расстрелами без суда, жертвами которых стали 40 человек (по другим данным — 11 интеллигентов и несколько рабочих, воспротивившихся мобилизации). Неделю спустя в заложники было взято 65 купцов, с которых была затребована контрибуция в 3,5 млн. р., обязательная к выплате в течении суток. Наличными удалось собрать 1,5 млн. р., остальное было принято облигациями «займа свободы» выпуска 1917 г. Еще через четыре дня — 10 августа — красноармейцы отыгрались на мирном населении за свое поражение под Куманской горой. Войдя в город, они открыли по нему беспорядочный огонь, дополнив его очередными грабежами. Население было запугано постоянными угрозами расстрелов.[870]

Расправы красноармейцев над крестьянами в Орском уезде сменились в августе казачьим произволом. Как отмечала одна из оренбургских газет, «плеть на станции Сара и в окрестных селах гуляет довольно часто по малейшему доносу, по малейшему поводу».[871]

Самочинные расправы лета 1918 г. дополнялись жестокими санкциями властей. Вскоре после возвращения в Оренбург, 11 июля 1918 г. А.И. Дутов издал приказ №85, согласно которому на жителей пригородных слобод Нахаловка, Новые Места, Кузнечные Ряды и на иногородних, проживающих в Форштадте, за активное участие — совместно с большевиками — в грабежах мирных жителей налагалась контрибуция, которая должна была быть уплачена не позднее полудня 19 июля.[872] Приказом №90 коменданта Оренбурга от 23 сентября 1918 г. из города и его окрестностей в 6-дневный срок высылались германские, австрийские, турецкие и болгарские подданные вместе с членами их семей. Приказ о высылке подданных держав, воевавших с Россией, не распространялся на лиц славянского происхождения, но был обязателен для евреев.[873]

Не меньший хаос, чреватый многими опасностями для жизни жителей, объял летом-осенью 1918 г. Уфимскую губернию, перешедшую в сферу влияния Комуча. Покидая пределы губернии, красногвардейцы немало постарались для дезорганизации жизни сельской местности. Так, в июне 1918 г. состав исполкома Леузинского волостного совета крестьянских депутатов и штаб боевой организации вместе с красногвардейским отрядом покинули волость, «захватив с собой всю наличность денег, принадлеж[ащ]их Леузинской волости, денежные книги и документы, весь июнь означенный отряд красногвардейцев ходил по селениям Златоустовского уезда, занимался грабежами, убийствами и всякого рода насилиями...» Несколько раз отряд вступал в бой с народным ополчением, дважды возвращался в Леузы, прежде чем соединиться с уфимским отрядом и уйти на станцию Кропачево. В июле, когда стало известно, что члены «красного» формирования наконец-то пойманы, крестьяне обратились к новым властям с просьбой выяснить, куда девались 150 тыс. р. волостных денег и документы.[874]

Не легче было и при «белых». По воспоминаниям С. Шапурина, 10-11 июня карательный отряд арестовал на станции Вязовая 48 железнодорожных рабочих. В ночь с 12 на 13 июня 10 из них были казнены. Последующее вскрытие могил показало, что они были «замучены зверским образом»: на их трупах были обнаружены следы сабельных ударов, переломы, штыковые и огнестрельные раны, следы ударов прикладами. Часто расправы обрушивались на случайных людей, не причастных к революционной деятельности. Так, в Сатке был убит рабочий В.Т. Алаторцев, исполнявший при советской власти должность судьи. В свое время он разбирал дело торговца тухлой рыбой, наложив на него штраф. По доносу обиженного ответчика он был расстрелян чешской разведкой.[875]

Печально могло окончиться появление на улицах города в нетрезвом виде. Некто С.М. Кизленко, содержавшийся в уфимской тюрьме, направил 27 сентября 1918 г. прошение в Уфимскую губернскую следственно-юридическую комиссию. Его малограмотное послание, точно воспроизводящее недоумение «маленького человека» по поводу происходящего, передается без исправлений:

«я был пьян 20-го августа и арестован препровожден в комендантское и отправлен был на другой день в арестный дом и было сказано, что на 3-й день — самое позже я буду свободен, но я уже — слава Богу месяц сижу и не знаю за что меня так долго держат не допросу, не суда, и даже неизвестно, где мое дело. [В] контрразведке ничего нету, комендант ничего не отвечает на поданное заявление».[876]

Любой горожанин мог серьезно пострадать и без всякой вины, став жертвой дурного настроения представителя новой гражданской или военной власти. Так, 2 ноября 1918 г. в одну из кофеен Уфы зашел неизвестный господин в штатском платье и потребовал стакан кофе. Прислуга попросила оплатить заказ мелочью, так как в кассе разменной монеты не было.[877] Посетитель стал в повышенных тонах требовать подать ему кофе, заявив, что он «ничего не признает». Один из служащих кофейни, некто Лукин, попросил нервного гостя вести себя приличнее и подтвердил невозможность разменять предложенную неизвестным «керенку». Последний удалился в возбужденном состоянии, пригрозив Лукину расправой. И действительно, час спустя он вернулся в офицерской форме в сопровождении пяти солдат и приказал арестовать перепуганного служащего. Несчастного усадили в коляску, увезли к вокзалу, и, завязав глаза, отвели в товарный вагон, где велели раздеться. Лукину «всыпали» 20 «горячих» и отняли у него около 700 р. [878]