Игорь Нарский – Жизнь в катастрофе. Будни населения Урала в 1917-1922 гг. (страница 68)
«...почти ежеминутно среди разбитой на группы толпы слышались резкие возгласы: тов[арищ] чех — арестуйте вот этого или того, это большевик, или темные личности, рассыпавшиеся в толпе, разными подходами заводят спор, и если втянувшийся противник начал резко возражать, то сейчас ему кричат — ты большевик! Тов[арищ] чех, возьмите и арестуйте его, ну! и уводят всех...».[856]
Негаданное появление новой силы совпало с неутоленной жаждой отмщения реальным или мнимым обидчикам. Чехословацкий корпус против своей воли оказался вовлеченным в российскую трагедию невиданного масштаба.
Значительная часть уральского населения восприняла известие о чехословацком выступлении со вздохом облегчения. Корреспондент «Уральского хозяйства» — екатеринбургского ежедневника, который и при большевиках находился в откровенной оппозиции режиму и не стеснялся в выражениях при характеристике новых порядков, — подводя итог пережитому периоду, писал:
«То, что должно было произойти, чего мы все так трепетно ждали, свершается:
— Большевизм падает. [...]
Все мы перестрадали, все мы пережили достаточно всяких ужасов, унижений, грабежей, насилий, у всех у нас сердце точит червь отвращения к житейским "порядкам", установившимся "рабоче-крестьянским правительством"».[857]
Однако не только представители бывшего «просвещенного общества» приветствовали изгнание большевиков. Уральское крестьянство и оренбургское казачество, поднимавшие повстанческое движение с весны 1918 г., летом словно бы обрели второе дыхание. Бессудные расправы с партийными и советскими работниками приобрели столь широкий размах, что антибольшевистские власти вынуждены были протестовать против самочинных репрессивных акций снизу.[858]
Через полгода после установления на Урале «диктатуры пролетариата» против нее выступили уральские рабочие. О шаткости позиций Советов, которые оказались лишенными в регионе всякой поддержки населения, свидетельствует направленное в Москву описание ситуации на Среднем Урале в начале лета 1918 г.:
«На целом ряде заводов свергнута Советская власть. Рабочие массы, спровоцированные белогвардейцами, в особенности меньшевиками и правыми эсерами, озлобленные ухудшением продовольствия и раздраженные неумелой постановкой разрешения целого ряда вопросов, связанных с национализацией всей уральской промышленности, подняли форменное восстание против Советов.
Особенно резко выступают фронтовики, заявляющие, что они раньше всего пошлют на борьбу с чехословаками откупившуюся буржуазию, потом красноармейцев и в конце пойдут сами.
Верхне-Нейвинские рабочие в количестве 500 человек ведут уже более 18 часов форменный бой с советскими войсками. В их руках пулеметы и даже бомбомет. Руководит ими опытная военная рука. В самом городе Екатеринбурге рабочие Верхне-Исетского завода на многочисленном митинге не давали говорить представителям Советской власти и заявляли, что с чехословаками у них никакой вражды нет.
Красноармейские части пока стоят на стороне Советской власти, но настроение их непрочное. В активных действиях против контрреволюционеров принимают участие только интернациональные роты и партийные дружины большевиков и левых эсеров...».[859]
Озлобление населения, уставшего от хаоса советского властвования, открыто прорвавшееся в начале лета 1918 г. благодаря чехословацкому «мятежу», способствовало легкому падению большевистского режима на многих территориях Урала. Для жителей региона начинался период новых испытаний.
Особенностью повседневной жизни на Урале в течение года, начиная с лета 1918 г., стала неизвестная до того времени незащищенность личной безопасности человека. В условиях смены режимов, непосредственной близости зоны боевых действий, введения военного положения и связанных с этим ужесточением контроля над гражданским населением и интенсификацией репрессивных мер по отношению к действительным и потенциальным врагам резко возрос риск человеческому существованию. Выходя утром из дома на службу или поиски пищи, люди не были уверены, вернутся ли обратно.
Некоторым опытом обитания в гуще военных операций и прифронтовом режиме к началу лета 1918 г. на Урале обладало лишь население южной окраины региона — территории Оренбургского казачьего войска, руководство которого отказалось признать советскую власть. Бежавший из большевистского плена в Оренбурге во время наступления на город казаков в ночь с 3 на 4 апреля 1918 г. лидер башкирских автономистов А.З. Валидов так описал свои впечатления об обстановке в городе:
«Вокруг свистели пули. Одна пробила мне одежду. Стреляли со всех сторон. Некоторые дома горели. На улицах валялись трупы. Я шел, лавируя между ними».[860]
Вскоре после второго прихода к власти в Оренбурге в начале июля 1918 г. атамана А.И. Дутова одна из местных газет с обертонами самобичевания подвела итог изменениям человеческого поведения под воздействием ситуации повышенной опасности:
«Ужасы жизни превратили нас в эгоистов, изо дня в день и из часа в час ожидавших над собою грубого насилия и кровавой расправы.
При таких условиях, большинство перестало интересоваться чем бы то ни было, кроме собственной драгоценной жизни и ее поддержания, и готово было броситься и к большевикам, и к черной сотне, лишь бы гарантировать себе спасение и насущный хлеб».[861]
Более дифференцированную картину пережитого оренбуржцами в январе-июне 1918 г. представил стихотворный фельетон «Этапы», опубликованный через две недели после триумфального возвращения А.И. Дутова. В нем каждый из месяцев тягостного полугодия был сопряжен с новым опытом. Январь был наполнен репрессиями:
Февраль 1918 г. сопровождался наложением на имущие слои населения непомерных контрибуций, а в марте большевистский террор, по впечатлениям автора, еще более усилился:
В апреле в связи с возобновлением под самым Оренбургом военных действий прекратилась железнодорожная связь с Самарой. Обыватели боялись выставлять рамы и выходить из дома дальше крыльца. В мае началась осада города казаками, каждый день слышались ружейная стрельба и грохот пушек. Июнь прошел для горожан в парализующем страхе: предвидя возможный уход, власти усилили репрессии в отношении населения, осуществляя ежедневные расстрелы:
Однако и в обстановке осадного положения будни шли своим чередом. Один из участников Уфимской боевой организации народного вооружения, направленной на оборону Оренбурга, описал городскую жизнь поздней весной и в начале лета 1918 г. следующим образом:
«С наступлением темноты на улицах можно было встретить большие наряды конных и пеших патрулей; каждый стоящий в городе отряд считал своей обязанностью выслать патруль; связь между частями была слаба и это часто приводило к перестрелкам между патрулями, а на окраинах города перестрелка с казаками была постоянным явлением. В эту перестрелку ввязывались пулеметы, а иногда и бомбометы...
Ружейная трескотня, мелкая дробь пулеметов была привычна обитателю Оренбурга. Только с наступлением света наступала как будто обыденная жизнь. Открывались магазины, рынки, на которых можно было купить решительно все, причем николаевские, керенские и дутовские деньги не конкурировали между собой.
Городскую жизнь днем ничто не нарушало. Только количество похорон даже на первый взгляд говорило, что город живет не совсем обычной жизнью. Днем производились похороны убитых за ночь в перестрелке и привезенных с передовых постов».[863]
В первом номере газеты «Оренбургский казачий вестник», вышедшей после занятия города отрядами А.И. Дутова, описывались свежие впечатления о проведенных в тревоге последних двух ночах накануне ухода «красных»:
«В разных частях города одновременно производились обыски, массовые аресты.
О праве на обыск, о разрешительных мандатах никто не смел и спрашивать.
Забирали одежду, продовольственные продукты, а местами... забирались ценные вещи, серебро, золото, деньги, ковры, зеркала, словом, все, что приглянется.
На протесты владельцев реквизируемого следовали угрозы оружием.
Аресты в некоторых случаях сопровождались расстрелом. Например, долго лежали на набережной три трупа расстрелянных.
По улицам города, по направлению к Уралу, целые дни ехали воинские повозки, нагруженные военным снаряжением и всяким скарбом. Неслись грузовики, нагруженные хлебом, мукой и другими припасами.
Вихрем мчались верховые отряды красногвардейцев, спешно прогонялись целые косяки лошадей, табуны коров, баранов. [...]
Целые ночи шла беспорядочная артиллерийская и ружейная стрельба».[864]
Не удивительно, что население, пережив месяцы в буквальном смысле слова на линии огня, радостно встречало казаков, вернувшихся в Оренбург, в надежде, что пережитые испытания остались позади. Празднично одетые жители города и окрестных станиц приветствовали отряды А.И. Дутова цветами и хлебом-солью. Как вспоминал один из его активных сподвижников, «...многие, испытав советы, встречая нас, от радости плакали».[865]