Игорь Нарский – Жизнь в катастрофе. Будни населения Урала в 1917-1922 гг. (страница 67)
Первый год русской революции 1917 г. имел свою оборотную — малоизвестную и неприглядную — сторону, заслоняемую густой чередой «исторических» событий при взгляде сверху или извне. Нарастание продовольственных трудностей и бытовой неустроенности, ураганное распространение преступности и беспомощность власти, безнаказанные выходки расхристанной солдатни и обслуживающего персонала распределительных органов, бесчинства то опьяненной свободой, то скотски пьяной толпы и террор пугающихся собственной слабости властных структур — вот что видел «маленький человек» в 1917 - начале 1918 г. Изнанка революции составляла его будни, вытесняя праздничные настроения и радостные ожидания, которые сменялись хмурой озабоченностью и угрюмым ожесточением. Никто не знал, что будет завтра, надеясь на лучшее, но подозревая худшее.
2.2. Жизнь в калейдоскопе режимов (середина 1918 - середина 1919)
В последних числах мая 1918 г. обыватели Челябинска имели возможность прочесть в местной прессе обращение «Ко всем гражданам», составленное от имени съезда чехословацких войск в Челябинске его представителем Змартой:
«Резолюция съезда депутатов чехословацкой революционной армии решительно опровергает все нападки — будто бы чехословацкое войско было отправлено национальным Советом на французский фронт против желания части войска. Съезд смотрит на эти провокационные нападки, как на стремление разбить наши стройные ряды и поэтому... в качестве полномочного представителя всех чехословацких солдат заявляю, что отправка во Францию осуществляется по желанию всего войска и по приказу нашего народа... Мы твердо решили осуществить эту отправку, несмотря на препятствия со стороны кого угодно. Об этом твердом желании чехословацкого войска доводим до всеобщего сведения».[849]
Текст заявления касался исключительно внутренних проблем Чехословацкого корпуса, отправленного весной 1918 г. по договоренности между центральной советской властью и странами Антанты на Дальний Восток для переброски в Европу с целью участия в боевых действиях против Германии. Воззвание было одной из реакций на внезапную остановку движения во Владивосток и вызванных ею инцидентов. Именно как частное дело чехов, скопившихся на челябинском железнодорожном узле в количестве более 12 тыс. человек, было воспринято их вооруженное выступление местными властями. Через два дня после опубликования воззвания чехов исполком местного Совета обратился к челябинцам с разъяснением происходящего:
«Граждане! 27 мая произошло вооруженное выступление чехословаков с целью обеспечить себе свободу проезда во Владивосток, а оттуда во Францию. Действия Советской власти во внутренней жизни города, как и уезда, остаются в полной законной силе. Объявляя об этом, исполнительный комитет призывает всех граждан к спокойствию и предупреждает, что всякая попытка внести смуту и посеять ложные слухи получит должное».[850]
Помещенная в том же номере газеты зарисовка настроений населения не оставляет сомнений, что и самим населением вооруженный конфликт в городе воспринимался как случайный эпизод:
«Теплый майский день. На улицах оживление. На перекрестках Уфимской собираются кучки прохожих... Общее настроение выжидательное... все питаются слухами. Особого возбуждения незаметно, и на разыгравшийся инцидент большинство смотрит как на недоразумение, которое на днях наладится... А солнце ярко светит».
Пресса заверяла горожан, что «конфликт, вероятно, быстро уладится».[851] Современники и очевидцы имели, впрочем, весьма смутное представление о происходящем.
Многие обстоятельства чехословацкого «мятежа» до сих пор не вполне ясны, отдельные детали противоречивы и с трудом поддаются точной реконструкции и однозначной интерпретации. Остановка движения Чехословацкого корпуса по Транссибирской магистрали вызвала среди легионеров тревожные настроения и самые мрачные предположения, вплоть до слухов о предстоящей выдаче их германскому командованию. Измученные долгой дорогой и пугающей неясностью своего будущего, эти люди представляли собой массу, способную взорваться агрессивными действиями при первой же оказии. Нервозный настрой в эшелонах создавал благоприятную обстановку для конфликтов. Один из инцидентов между их «пассажирами» привел 14 мая к трагическим последствиям. Его жертвой стал И. Малик — по одной версии современников пленный венгр, по другой — чех. Различные источники сообщают об убийстве чехами пленного мадьяра, который то ли в ссоре ранил ножом в голову одного из их товарищей,[852] то ли угодил в голову чешского солдата — по неосторожности или целенаправленно — ножкой от походной чугунной печки, брошенной из окна вагона.[853] 17 мая 10 чехословацких легионеров были арестованы следственной комиссией Челябинского Совета по подозрению в убийстве. Этот акт вызвал возмущение среди чехов, подтверждая, казалось бы, самые худшие предположения о том, что ожидает в перспективе весь корпус. По газетным слухам, чехи вооружились и потребовали освобождения своих товарищей, и Совет принял срочное решение выполнить эту просьбу. Инцидент, как казалось читателям прессы, был исчерпан, или близился к своему завершению. Порядок был восстановлен, в городе было введено военное положение.
Однако местные власти допустили ряд ошибок, приведших к необратимым последствиям. Были арестованы два чешских солдата и офицер, прибывшие в штаб охраны города для переговоров о судьбе своих товарищей. Недоразумения и случайности громоздились друг на друга. В местных «Известиях» информация следственной комиссии, созданной для расследования инцидента, была опубликована с досадными опечатками, искажавшими смысл его официальной интерпретации. Вместо слов «они не идут против советской власти» было напечатано «они идут против советской власти» вместо «мирным путем, без вооруженного выступления» — «мирным путем вооруженного выступления». Следственная комиссия обратилась в этой связи с письмом в редакцию для разъяснения своей позиции,[854] но было поздно. В воскресенье, 26 мая — за сутки до призыва руководства Чехословацкого корпуса арестовывать представителей советской власти — по Челябинску были расклеены объявления чехословаков о причинах их выступления 17 мая. В 2 часа ночи на понедельник чехи без труда взяли под контроль весь город — в отсутствие большей части гарнизона, отправленной под Оренбург, ждать сопротивления было неоткуда. Были окружены важнейшие государственные учреждения и предприятия, обезоружены находившиеся в Красных казармах красногвардейцы, захвачены большие запасы винтовок, артиллерийские орудия, пулеметы. На важнейших постах были выставлены часовые, на мосту через р. Миасс организована застава с четырьмя пулеметами. С утра 27 мая на улицах появились чехословацкие патрули. Однако до 31 мая ситуация оставалась неясной, и оснований для большого беспокойства не ощущалось. В городе было относительно спокойно, лишь кое-где на перекрестках собирались толпы любопытствующих и вспыхивали импровизированные митинги. Совет беспрерывно заседал в номерах Дядина, охраняемых чехословацким часовым, продолжали выходить «Известия». Главным требованием чехословацких отрядов оставалась незамедлительная отправка во Владивосток.
Взятие чехословаками власти в Челябинске произошло удивительно гладко, бескровно, без драматичных эксцессов. Из перспективы очевидцев этот «переворот» выглядел лишенным малейшего героического флера. В записках бывшего акцизного чиновника К.Н. Теплоухова, который в момент чехословацкого «мятежа» служил в доживавшем, милостью местных властей, последние дни Челябинском военно-промышленном комитете, это событие приобрело ироничное звучание:
«27-го мая я пришел в К[омит]ет раньше обыкновенного, почти никого еще не было. "Знаете новость?" — спрашивает швейцар Григорий. "У нас теперь главные — чехи!"— "Как так?" — "Сегодня ночью чехи пришли в казармы, выгнали, кто там был — стали хозяевами!"
Начали собираться... Новость уже облетела город; всем хотелось поделиться своими сведениями, узнать новые.
Выяснилось, как произошел "переворот" — оказалось очень просто...
Ночью к казармам пришло несколько десятков чехов с винтовками; стража у орудий у казарм безмятежно спала, — ночь была теплая... Чехи разбудили стражу: "Вытряхивайтесь, товарищи! Ваше время отошло!", — те благоразумно ретировались. Чехи вошли в казармы, — то же самое, — исчезли и те. Выстрелов никто не слышал.
Новые правители узнали о "мятеже" еще ночью, и к утру все бесследно исчезли — точно провалились сквозь землю. Чехи их не преследовали и не искали, но некоторых потом поймали казаки в поселках и доставили в город».[855]
Весь инцидент в Челябинске в мае 1918 г. прошел по сценарию его величества случая. Однако именно он, задрапированный большевистским руководством, а затем и историографией в подозрительно гладко отутюженное одеяние коварного антисоветского заговора, заранее спланированного Антантой, получил статус официального начала гражданской войны в России. Очевидная случайность превратилась в шанс избавиться от большевизма. Для его противников Чехословацкий корпус — фактически единственная организованная и независимая сила на пребывавших в хаотическом состоянии центральных и восточных территориях страны — оказался неожиданной козырной картой. Появилась возможность свести счеты за месяцы пережитых унижений и страха. Так воспринималось происходящее не только охваченными воодушевлением сознательными и организующимися противниками Советов и большевиков, но и стихийно возникающей обывательской толпой. Очевидец челябинских событий оставил живую зарисовку настроений на улицах города 28 мая: