Игорь Нарский – Жизнь в катастрофе. Будни населения Урала в 1917-1922 гг. (страница 66)

— Ну нет, господа, уж если класть, так это номер 7-й или 11-й, — заявляет Вавило рыжий, — потому, сколько я замечал, на эти №№ выпадает, потому это самые счастливые»256.[838] В деревне шла поляризация политических симпатий, готовя благодатную почву для ожесточенной гражданской войны. По наблюдению корреспондента Ф. Вдовина, который в начале 1918 г. 16 дней ездил по Златоустовскому уезду для подготовки репортажа на тему «Настроения деревни», там после возвращения солдат-фронтовиков началась «большевизация». Деревня раскололась на два лагеря: солдаты и молодежь выступали за реализацию декрета о земле, «старики с учителями и попами» выступали против.[839]

Наживая все больше негативного опыта общения с внешним миром, деревня угрюмо замыкалась в себе, пропуская всю доходящую до нее информацию через заветную идею земельного раздела. Характерные зарисовки сельских настроений осени 1917 - весны 1918 г. оставил в своих мемуарах крупный уфимский землевладелец и общественный деятель, член кадетской партии с 13-летним стажем князь В.А. Кугушев. В ноябре 1917 г. он, разъясняя крестьянам большевистский декрет о земле, пытался убедить их создать трудовую коммуну на основе его имения. Однако доводы в пользу сохранения хорошо налаженного хозяйства на крестьян не подействовали. Идея коммуны провалилась, чему немало способствовали зажигательные речи юного эсера — сына местного лавочника. Когда спустя полгода, в апреле 1918 г., В.А. Кугушев вернулся из Самары в родное имение, «барин», которого с крестьянами связывали многолетние добрые отношения, был воспринят как лишняя фигура и главное препятствие на пути черного передела. В воспоминаниях В.А. Кугушева описан, видимо, один из наиболее гуманных способов крестьянского решения «помещичьего вопроса»:

«Поехал в имение, где начиналось разбазаривание и разорение. Остановился в квартире управляющего... Узнаю, что хозяйство разрушается; распоряжается всем предвок Пудеич, полубатрак, полукрестьянин, принесший с фронта хорошо заученные революционные фразы, смелый, энергичный, слабохарактерный и пьющий. Ярый и не вполне бескорыстный противник коммуны, он тайно ведет агитацию против меня; мое присутствие стесняет и связывает его; он требует моего отъезда "по добру". Я отказываюсь: "пусть сход постановит". Село беспрерывно митингует, во главе фронтовики. Жду, не зовут. Иду в село на почту. Из окна высунулась голова Пудеича: "Лександрыч, приходи на сход". Прихожу; среди гробового молчания протискиваюсь сквозь плотно заполнившую избу толпу к столу. Сажусь. За мной протискивается Пудеич, становится и, обращаясь к присутствующим, произносит громовую, трафаретную речь о кровопийцах, эксплуататорах-помещиках, грабивших, оскорблявших и унижавших крестьян, и о том, что их нужно стереть с лица земли.

Беру слово, соглашаюсь, что все это верно, но недоумеваю, какое это имеет отношение ко мне, который никогда, ни одного из них не оскорбил словом, который живет личным заработком, не пользуется доходами имения и преимуществами положения лично для себя; напомнив недавние тюрьму и ссылку и т.д. Смотрю на замолкшую аудиторию и не могу уловить ни одного сочувственного взора. Возмущаюсь, повышаю голос, говорю, что требование Пудеича о моем изгнании оскорбительное и незаслуженное хулиганство. Никакого сочувствия, молчат и не смотрят в глаза. Пудеич формирует предложение: "выехать Лександрычу из имения в 24 часа, кто согласен, на месте, кто наспроть, подымай руку". Ни одной поднятой руки, ни одного обращенного на меня взора. "Дать две лошади и две коровы по выбору и домашние вещи". Глубоко взволнованный, встаю, кланяюсь: "Прощайте, завтра уеду..." Расступившись, пропустили, ни слова, ни звука, несколько молчаливых сочувственных, незаметных рукопожатий в задних рядах...».[840]

Большее впечатление, чем выборы в Учредительное собрание и его роспуск или боевые действия на Южном Урале, вызвали большевистские санкции против церкви в начале 1918 г. В Перми в качестве меры по отделению церкви от государства при юридическом отделе исполкома 6 марта был открыт отдел записи браков, рождений и смертей. Население было оповещено, что оно должно зарегистрироваться, так как метрики церковного причта утратили законную силу. Церковный обряд венчания мог отныне осуществляться только после регистрации брака, бракоразводные дела решались народным судьей, а не духовной консисторией.[841] Если это нововведение не вызвало лихорадочного возбуждения, то отделение школы от церкви привело к скандальным эксцессам. В апреле в Шадринске был организован крестный ход и митинг в Преображенском соборе против запрещения преподавания закона Божия в школах. Родители решили не пускать детей в школы, а учителей содержать во время перерывов в занятиях за свой счет. В селе Щучье Оренбургской губернии, напротив, было решено, что «поп» в школе учит «контрреволюции». Обучение закону Божию не было отменено, но передано от священника учительнице народного училища.[842]

Еще большую напряженность вызвали реквизиционные мероприятия большевистской власти по отношению к церкви. Когда в марте 1918 г. в Вятке под советские учреждения было реквизировано помещение духовной консистории, представители приходских советов и духовенства создали комиссию по охране церквей и церковного имущества с полномочиями заявлять протесты по реквизициям. Комиссии, по ее сообщению 20 марта, удалось договориться с Вятским Советом о недопустимости реквизиций без ведома Совета и комитета по охране церквей.[843] В Котельниче во исполнение большевистского декрета уездный исполком распорядился составить описи церковного имущества и изъять золотые и платиновые предметы весом более 13 золотников. Эта мера вызвала волнения среди крестьян. В селе Покровском жители 12 мая избили солдата, предложившего добровольно отдать церковные ценности, крича, что «они по копейке собирали на священные сосуды». На следующий день представитель исполкома вынужден был покинуть бурливший возмущением Казаковский волостной сход, чтобы не рисковать собственной жизнью. В селе Молотниково 14 мая оратор не успел ретироваться. Толпа убила его, раздробив ему череп. В самом Котельниче прихожане Николаевской городской церкви отказались отдать церковные ценности и избили прибывшего для их изъятия солдата. Паства разошлась лишь тогда, когда исполком выслал к церкви солдат с пулеметом.[844]

Настроения населения Урала не поддаются широким обобщениям в рамках накатанных клише об усилении или убывании симпатий к большевикам. Атомизация общества проявлялась, помимо прочего, в поляризации реакций на происходящее. В толпе у Николаевской церкви звучали не только выкрики против ограбления церкви, но и предложения «расстрелять попов», которые мутят народ. Если в Кунгуре власти приняли решение поставить памятник К. Марксу к 100-летию со дня его рождения, то в Баранчинском заводе жители потребовали вернуть на прежнее место бюст Александра II, который и был водружен, правда, обшитый тесом.[845]

Прочие события, которые в дореволюционное время были бы записаны в разряд исключительных и вызвали бы всеобщие толки, теперь стали рутиной и не казались достойными обсуждения. Газеты пестрели привычными сообщениями о преступлениях и самосудах в городах и деревнях. В Екатеринбурге 2 декабря 1917 г. водили по городу солдата-вора. С середины ноября 1917 г. в Оренбурге орудовала шайка Ф. Кудряшова. Бывшие каторжане-грабители совершали свои преступления, переодеваясь по вечерам в солдатскую и офицерскую форму. В конце первой декады декабря все они, кроме главаря, были задержаны. К концу декабря участились случаи хищения грузов из товарных вагонов. В Вятке 23 января 1918 г. публичной казни у Александровского собора были подвергнуты пять грабителей во главе с В.А. Лубягиным, представлявшихся при вооруженных ограблениях «большевиками» и пойманных за несколько дней до этого Северным летучим отрядом. Горожанам трудно было отличить уголовников, выдававших себя за представителей власти, от стражей порядка, совершавших уголовные преступления. Ошибка при срывании масок на этом маскараде грозила смертельной опасностью. В марте 1918 г. неизвестные в солдатской форме учиняли обыски и конфискации в квартирах вятских горожан. В конце того же месяца общее собрание членов РСДРП(б) заслушало доклад коллегии по реорганизации Красной гвардии в Вятке. Были признаны факты самочинных арестов, обысков и конфискаций и необходимость чистки красногвардейских формирований, состав которых был пестрым и случайным, включая и бывших преступников, и бывших полицейских.[846]

Грабежи и убийства, воровство и самосуды широко распространились и в сельской местности, особенно в связи с наплывом мешочников. Чишминский элеватор в Уфимском уезде в этой связи просил о присылке вооруженной охраны из шести человек. Деревня все в большей степени автономизировалась и обретала абсолютную самодостаточность, не нуждаясь в опеке властей и не признавая никакой власти. Крестьяне сами чинили суд и расправу. В январе 1918 г. 38 крестьян четырех деревень Вятской губернии постановили убить владельца мельницы А.Ф. Галкина, который вечером того же дня, 11 января, был расстрелян.[847] В марте в селе Светлом Сарапульского уезда по постановлению схода были убиты два крестьянина, заподозренные в краже сена, 6 апреля жители села Рохино Вятского уезда подвергли самосуду односельчанина по подозрению в грабеже и убийстве.[848] Акты беззакония венчали аграрную революцию.