Игорь Нарский – Жизнь в катастрофе. Будни населения Урала в 1917-1922 гг. (страница 65)

Картину произвола в южноуральской деревне передают заслуживающие точного воспроизведения жалобы крестьян на действия советской власти, поданные после ее падения летом 1918 г. Житель одного из сел Уфимского уезда П.И. Брусов написал в Карауловскую волостную земскую управу письмо с просьбой взыскать причиненные ему убытки с арестованных членов местного Совета:

«В марте месяце 1918 года, т.е. вовремя Большевистской Власти, Карауловский Совет Крестьянских Депутатов во Главе Председателя Совета Федора Васильева Курдакова и других лиц входящих в Организации Красной Армии Насильственным Действием взяли с меня под угрозой ареста пятьсот руб. (500 руб.) на таковую сумму имею квитанцию. Дали мне сроку на двадцать четыре часа (24 часа) в случае неуплаты угрожали мне тюрьмой, а я как мелкий крестьянин и чернорабочий не имея у себя такой суммы но подчиняюсь насилию совету. Я продал Корову. Которая нужна была для пропитания семьи а часть занял у людей и выдал Означенному Совету».[830]

Мытарства южноуральского крестьянина воспроизводят эмоционально сдержанные строки заявления Ф.С. Елисеева из Карауловки, арестованного и направленного местным Советом в Катав-Ивановский завод в марте 1918 г.:

«Там под угрозой расстрела с меня потребовали 25 тысяч рублей, но не имея такого состояния, если бы продал весь сельскохозяйственный инвентарь и скот, платить отказался, тогда меня как контрреволюционера посадили в холодное помещение, потом через несколько часов пришли, раздели и разули меня донага и разувши поставили на лед. Придя уже часов через пять стали просить уже пять тысяч рублей, при неуплате угрожали утопить или застрелить. Но я, согласившись продать скот и уплатить 3500 рублей, тогда они меня посадили уже в теплое, но темное помещение. Когда уже приехал мой сын и уплатил вышеуказанную сумму, то меня освободили.

По приезду меня в Карауловку с меня снова была наложена контрибуция так, что всего пришлось мне уплатить 3650 рублей, притом же шесть дней занимали лошадей для поездки Красной гвардии, а также несколько раз брали тарантас для поездки комиссаров и весь его разбили, так что ремонт обошелся — сто рублей. Кроме того по распоряжению местного совета ко мне было поставлено на квартиру и на хлеба каких-то три красногвардейцев, каковых я кормил три недели, и они мне ни за квартиру, ни содержание нисколько не заплатили. А ежедневно требовали мяса, яйца и т.д., при отказе всегда угрожали расстрелом».[831]

На территориях, находившихся под контролем Оренбургского казачьего войска, сельскому населению также не удалось избежать обязательных изъятий сельскохозяйственной продукции. Войсковое правительство 14 ноября 1917 г. опубликовало объявление, в котором населению Оренбургского войска было предложено в срок до 1 января 1918 г. подвезти и сдать излишки хлеба, согласно закону о хлебной монополии, на ссыпные пункты. Не сданный в срок хлеб подлежал реквизиции по установленным твердым ценам и должен был вывозиться на станции за счет владельцев. Хлеб, добровольно вывезенный после 1 января, предполагалось принимать на 30% дешевле твердых цен, а реквизированный — по половинной цене.[832]

Сельские жители оказались между двух огней. Реквизиции ожидали их и со стороны антибольшевистского правительства, и со стороны наступавших красногвардейских отрядов, которым центральная власть предоставила карт бланш. Еще в декабре 1917 г. на запрос о снабжении «красных» частей И.В. Сталин ответил командованию Оренбургского фронта:

«Я удивляюсь вашему бессилию. Неужели вы из банка не можете взять нужную сумму, неужели вы будете считаться с бумажными уставами? Деньги вышлем сегодня же, но, не дожидаясь получения этих денег, достаньте на месте хотя бы в банке... Раз навсегда запомните нашу просьбу: когда отряды нуждаются в деньгах, они должны добыть деньги всеми средствами, не останавливаясь ни перед чем».[833]

Поощряемые большевистской Москвой на самообеспечение «всеми средствами», советские боевые формирования и без того считали себя хозяевами на завоевываемой территории. Мирное население должно было снабжать приходящие войска всем необходимым, если хотело остаться в живых.

Но подлинная вакханалия беззакония началась в Оренбургской губернии после вытеснения отрядов атамана А.И. Дутова за пределы войсковой территории. Оренбургский военно-революционный комитет начал налагать непомерные контрибуции на казачьи станицы. Эта практика скоро вышла из-под контроля ВРК. Участники реквизиционных отрядов в счет контрибуции стали изымать скот, хлеб, семенной материал, часто деля конфискованное между собой. Продовольственные отряды, созданные по решению 1-го губернского съезда Советов в марте 1918 г., были направлены, в качестве наказания станичников, в основном в Верхнеуральский и Троицкий уезды, казачье население которых в свое время поддержало войскового атамана. Их карательная миссия в отношении «провинившихся» казаков весной 1918 г. сделала жизнь в станицах невыносимой. Началось спонтанное формирование повстанческих казачьих отрядов, к которому А.И. Дутов, вытесненный с этих территорий, не имел, строго говоря, ни малейшего отношения. Ответом на широкомасштабную и интенсивную борьбу казаков против продовольственных отрядов стал массовый и беспрецедентный по своей жестокости террор. Не имея возможности справиться с неуловимыми, подвижными повстанческими формированиями, большевистские карательные отряды обрушили невиданные репрессивные меры на мирное население. Расстрелы по малейшему поводу чередовались с артиллерийскими обстрелами населенных пунктов, в результате которых весной - в начале лета 1918 г. было сожжено около 4 тыс. жилых и хозяйственных построек в 19 станицах. Ущерб от артиллерийских налетов оценивался в 10 млн. р. [834] Террор против казаков стал составной частью войны города против деревни и содействовал новому, еще более трагичному витку гражданской войны.

 Читатель вправе возмутиться: где же здесь история? Где революция? Где великие события? Где взятие власти Советами и выборы в Учредительное собрание, укрепление советской власти и борьба с контрреволюцией? При знакомстве с материалами, позволяющими реконструировать революцию из перспективы «маленького человека», создается впечатление, что большинство «великих» событий 1917 г. прошло мимо простых людей, другими словами, не казалось им великими. Горизонт «обычного» горожанина заполняли будничные проблемы борьбы за существование, атрофируя интерес ко всему, что не было напрямую связано с поисками пропитания, заставляя оценивать различные явления с точки зрения продовольственной конъюнктуры. Возникает ощущение, что с этой позиции поздняя осень 1917 - весна 1918 гг. для обывателя были временем значительно более серым и невыразительным, чем предшествовавшие месяцы. Тягостные заботы о куске хлеба в предвкушении грядущего голода отодвигали на задний план, нейтрализовали всякую общественную ангажированность. Выборы в уездные земства в октябре 1917 г. прошли, в отличие от летних выборов в городские думы, без всякого подъема. В Златоусте, например, участие в них приняло лишь 3,7 тыс. человек из 26 тыс. избирателей.[835] Ни объявление дня созыва Учредительного собрания национальным праздником (Уфа), ни проведение выборов в него под патетическим лозунгом «Ни одного голоса на выборах в Учредительное собрание большевикам, этим злейшим врагам Родины и революции!» (Вятка) [836] не было в состоянии превратить выборы в праздник или вызвать порыв политической активности в городах.

Даже война между Оренбургским войсковым правительством и красногвардейскими частями, вызывая определенные тревоги, все же не произвела большого впечатления. Настроение в Челябинске во время наступления «красных» на Оренбург в начале января 1918 г. передает газетная зарисовка гуляющей по Уфимской улице под назойливые крики мальчишек — «Вот папиросы: двадцать штук, деревянный мундштук!» — публики: «Между отрывочными фразами о вчерашнем концерте и завтрашнем маскараде, между разговором об удавшемся или неудавшемся праздничном пироге, раздаются отрывисто и с досадою выговариваемые слова: "Троицк, казаки, Полетаево, большевики"...».[837]

Для деревни большинство политических решений и событий всероссийского звучания были слишком далекой и чужой материей, чтобы вызвать адекватную реакцию. Обсуждение вопроса о выборах в Учредительное собрание в селе Михайловском Уржумского уезда, вероятно, несколько шаржированное пером репортера, тем не менее, достаточно точно передает беспомощность крестьян перед задачей сделать осознанный выбор. В ожидании членов управы крестьяне, созванные для разъяснения вопросов, связанных с Учредительным собранием, перекидывались репликами о том, за кого голосовать. Крестьяне — читатели уржумской «Крестьянской газеты» склонялись к поддержке эсеровского списка. Вернувшийся с фронта солдат поддержал список №4 (Трудовой народно-социалистической партии). Дальнейшее обсуждение приняло неожиданный оборот:

«— А от какой партии был этот список? — спрашивают солдатика его односельчане.

— А кто его знает, — отвечает смущенный солдатик. — Сказано только, что номер четыре будет пользительнее.