Игорь Нарский – Жизнь в катастрофе. Будни населения Урала в 1917-1922 гг. (страница 64)

В «большевистской» части губернии продовольственный вопрос был не менее болезненным, но по иной, чем в Оренбурге, причине: если последний страдал от изоляции, то Челябинск изнемогал от наводнения города и уезда мешочниками из центральных губерний России и из Поволжья. Челябинский и Троицкий уезды, где урожай в 1917 г. был особенно обилен, осенью, по сравнению с другими уральскими территориями, благоденствовали, пока с первых чисел октября в ней не появились «ходоки» из «голодных мест» — губерний Европейской России, в которых в 1917 г. был недород. Челябинская продовольственная управа первоначально отказывала им в продаже продовольствия. Поэтому мешочники направлялись вглубь уезда на самостоятельные поиски хлеба, скупая его по баснословным ценам. Исправляя допущенную ошибку, Челябинский уездный продовольственный комитет стал продавать приезжим хлеб по твердым ценам, в объеме 30 фунтов на едока на количество лиц, проставленных в удостоверениях. Однако было поздно: с начала ноября «ходоки» хлынули тысячами. По ориентировочным оценкам современника, от 10 до 15 тыс. человек углубились в уезд на расстояние 40 и более верст от железной дороги, самостоятельно закупая хлеб. Справиться с такой массой «спекулянтов» власти были не в состоянии. В начале ноября 1917 г. Шумихинская организация РСДРП(б) направила в челябинский комитет партии письмо, проникнутое отчаянием:

«У нас анархия! Голодающие (спекулянты) обирают весь хлеб у крестьян и набивают большую цену на хлеб, который у нас в Шумихе уже стал 13-14руб. пуд. Сделать ничего не можем. Посоветуйте».[814]

Из-за наплыва мешочников цены на хлеб в Челябинске росли с ужасающей быстротой. Челябинский Совет солдатских и рабочих депутатов, совместно с Комитетом по поддержанию революционного порядка, уездными комиссаром и продовольственной управой, тщетно предполагали найти выход из создавшегося положения, запретив с 10 ноября вывоз хлеба и фуража из Челябинского района, пригрозив изъятием скупленного хлеба. С этой целью формировались заслоны из милиции и воинских команд. Однако конкуренция мешочников государственным хлебозаготовкам не теряла остроты, а хлеб из уезда уходил в любом случае — если не нелегально, с перекупщиками, то на вполне законных основаниях: Челябинск был обязан снабжать хлебом и фуражом Оренбургский фронт, Туркестан, Петроград и ряд губерний.[815]

Новой проблемой для городского населения Урала стала безработица, вызванная форсированной национализацией производств и закрытием многих государственных учреждений и частных торговых заведений. Так, биржа труда в Уфе 16 января 1918 г. в течение месяца зарегистрировала 1771 безработного. Трудоустройство, которое могла предложить биржа труда, особого энтузиазма не вызывало. Так, из почти 2 тыс. предложений 500 касалось устройства в дружину по охране народного достояния, 500 — заготовки дров, 300 — работы возчиками на собственных лошадях. Два последних вида деятельности не привлекли ни одного безработного.[816]

Частью примитивизации повседневной жизни горожан, ведущих все более выраженное растительное существование, стало упрощение способов ухода от будничных забот. Чтение прессы в условиях большевистской монополии на средства массовой информации становилось скучным занятием. Как сообщала оренбургская печать после изгнания Советов из Оренбурга летом 1918 г., «за полгода хозяйничанья большевиков читающая публика отучилась почти от чтения газет».[817] Сокращался и беднел репертуар кинотеатров, национализированных и переданных в ведение отделов народного образования в Прикамье и на Среднем Урале весной 1918 г. [818]

Серость будничной жизни власти пытались скрасить организацией новых праздников. Так, Уфимский ревком постановил считать день открытия Учредительного собрания 28 ноября 1917 г. национальным праздником. Занятия в учебных заведениях и государственных учреждениях в этот день отменялись. (Впрочем, регулярной учебы в школах в это время и так не было. Классы самостоятельно принимали решение о перерыве занятий и, как жаловалась мать одного из учеников реального училища, «учителя и не думают протестовать против такого произвола малышей» [819]). В Вятке 12 марта 1918 г. было организовано празднование годовщины революции. Как и в прошлом году, порядок его проведения, включая последовательность построения манифестантов, подробно определялся специально созданной комиссией.[820] Празднование 1 мая на Урале в 1918 г., как и год назад, также прошло по строго расписанному сценарию.

Альтернативным «народным» способом «отдохнуть» от тяжких будней продолжало оставаться одурманивание алкоголем. О масштабах увлечения спиртными напитками, с которым власти тщетно пытались справиться, свидетельствует наличие в составе Вятского СНК в конце 1917 - начале 1918 г. двух комиссаров по борьбе с пьянством.[821]

Нарушение еще накануне революции нормальной циркуляции товаров и хозяйственных связей между сельской местностью и городами, усугубленное борьбой Временного правительства и особенно большевиков против вольной торговли, ставило городское население в положение заложника деревенских настроений, которые все более насыщались ненавистью к власти и центрам ее дислокации — городам. Так, волостной сход Садырской волости Глазовского уезда на рубеже октября-ноября 1917 г. потребовал восстановления волостного правления и избрал волостного старшину. Как отмечал местный корреспондент, «население не платит подати, не дает хлеба для армии и населения. Цены на хлеб — 10 р. Процветает кумышковарение и пьянство».[822] В ноябре прекратился подвоз хлеба на ссыпные пункты в Сарапуле Вятской губернии: крестьяне отказывались продавать его по твердым ценам и, по словам современника «никакой власти не признают»:

«...вооруженной силы для воздействия нет. ...

По деревням начались грабежи. Пока не утвердится власть, рассчитывать на подвоз хлеба нельзя. По Казанской ж[елезной] д[ороге] появились мешочники; милиция с ними справиться не в состоянии».[823]

Власти пытались побороть мешочничество драконовскими запретами. В феврале 1918 г. к провозу было разрешено не более 20 фунтов продуктов, в том числе 10 фунтов муки или хлеба, двух фунтов масла и три фунтов мяса. Все, что обнаруживалось у обыскиваемого сверх этой нормы, подлежало конфискации, сопротивление каралось расстрелом на месте.[824]

Никакие меры, однако, не помогали. В мае, когда население Вятки судорожно искало хоть какое-нибудь съестное, пристани Уржумского и Малмыжского уездов были переполнены хлебными продуктами. Это изобилие предлагалось проезжающим частным скупщикам.[825]

Крестьянство стонало от государственных сборов зерна и прочего продовольствия, которые в условиях неорганизованности власти превращались в произвол. Симпатизировавший советской власти демобилизованный из армии сельский житель в письме в сельскую газету так описывал свои впечатления по возвращении в родную деревню:

«...первым долгом слышу обвинения от крестьян на советскую власть. Более из-за того они волнуются, что наши же товарищи-красногвардейцы отбирают разные продукты, не давая никакого документа. Вот поэтому народ страшно недоволен. Крестьяне говорят, что они не знают, куда будут девать отбираемое. [...] ...советская власть теряет доверие перед народом, не давая никакого отчета».[826]

Под шумок, под видом государственных реквизиций, шли грабежи сельского населения. Как-то ночью в деревне Шевели шестеро вооруженных солдат провели самочинный обыск, прихватив нехитрые крестьянские припасы: 3 фунта прессованного чая и 15 фунтов весового, 20 фунтов сахара, 2,5 фунта монпасье, 3 фунта изюма, 10 фунтов варенья, седло, пару подметок, треть фунта легкого табака, коробку гильз. Как свидетельствовал потерпевший, «...при требовании мандата один из солдат показал револьвер».[827]

Практика сопротивления крестьян сдаче хлеба государству и насилия над ними зимой-весной 1918 г. была на Урале повсеместной. Мензелинская продовольственная управа, жалуясь на скопление в уезде мешочников, в феврале 1918 г. констатировала: «Население не сдает хлеба; урожай яровых был ниже среднего: на излишек хлеба сверх потребности уезда нет надежды». К такому же выводу склонялась и Златоустовская продуправа: «...вывоза семян из пределов уездов ожидать невозможно».[828] Тем не менее, по Уфимской губернии рыскали продовольственные отряды, отнимая якобы излишки продуктов. В деревню Карамалы Стерлитамакского уезда в феврале 1918 г. прибыл посланный уездным Советом отряд численностью 20 человек для отчуждения хлеба, продаваемого на базаре по свободной цене. Владельцы хлеба оказали солдатам сопротивление: часть солдат разбежалась, остальные были жестоко избиты. Эта история вызвала большой и разноплановый резонанс. С одной стороны, «случай этот напугал отряды, работавшие в соседних районах». С другой, — в деревню по этому поводу была направлена следственная комиссия и революционный трибунал. В следующем месяце Стерлитамакская городская продовольственная управа была в полном составе привлечена к суду Уфимского революционного трибунала за нарушение хлебной монополии: в декабре 1917 г. она скупала у крестьян хлеб по вольным ценам, платя 16 р. за пуд пшеницы.[829]