Игорь Нарский – Жизнь в катастрофе. Будни населения Урала в 1917-1922 гг. (страница 43)

«На свободные учительские места приглашались все желающие без особого разбора в их пригодности для работы, да и более подготовленные специалисты не шли для работы в школы, а уходили на фабрики или в университет, где труд оплачивается лучше, или совершенно бросали педагогическую работу, т.к. положение школьных работников и вообще работников школьного просвещения в Пермской губернии было чрезвычайно тяжелое. В сельских школах I ст[упени] воспитанием и обучением детей занимались в большинстве случаев малограмотные практиканты».[497]

Постоянным спутником образовательной деятельности становилась изнурительная хозяйственная работа — «борьба за помещения, недостаток топлива, освещения, всех видов довольствия и снабжения, особенно на местах...» Отдел народного образования вынужден был признать, что организовать трудовую школу не удалось. Основная причина лежала на поверхности: «Нет квалифицированных производителей — не может быть хорошо поставлено производство».[498]

Не меньшее напряжение испытывали школьные учреждения в Екатеринбургской губернии. Революция 1917 г. разом перечеркнула систему ценностей старого общества и поставила под сомнение содержание школьного просвещения. Через месяц после начала революции в Петрограде екатеринбургские педагоги жаловались: «Наш авторитет, наше слово в корне подорваны».[499] По мере развертывания революции и перехода ее в фазу вооруженной гражданской войны материальные основы школьного дела необратимо размывались.

Справедливости ради следует упомянуть, что сменившие летом 1918 г. большевиков власти были искренно намерены серьезно взяться за школьное просвещение, рассматривая это как важное направление нормализации жизни в регионе. В конце августа 1918 г. на одном из первых заседаний Уральского областного правительства товарищ главноуправляющего по народному образованию сделал доклад о необходимости переиздания некоторых учебников, несмотря на невозможность испросить у авторов их согласие. Было признано необходимым подготовить соответствующий законопроект.[500]

Жизнь, однако, не укладывалась в благие планы новых законодателей, вне зависимости от их политической физиономии. В феврале 1919 г., в период господства в Екатеринбурге «белых», местная пресса отмечала катастрофическое состояние школьного дела в Камышловском, Верхотурском и Красноуфимском уездах. Одна из его причин коренилась в недостаточном финансировании школы. Жалование учителям было ничтожным и выплачивалось с опозданием на несколько месяцев. Так, работники Красноуфимской гимназии не получали денег с осени 1918 по февраль 1919 г. Следствием необеспеченности школьных преподавателей было их усиленное бегство из школ, особенно в кооперативные учреждения, где оплата труда была несравненно лучшей. Возникала перспектива остаться без преподавателей.[501]

Неразрешимые финансовые сложности усугублялись характерными для военного времени реквизициями школьных помещений. В феврале 1919 г. городской голова Екатеринбурга, где в то время функционировали 28 городских народных училищ с более 3 тыс. учеников, в послании Верховному правителю сетовал на бедственное положение школ:

«Положение училищ крайне тяжелое. В силу сложившихся обстоятельств 16 школьных помещений занято для военных надобностей и во избежание приостановки учебной жизни, столь важной именно в настоящее время, городскому самоуправлению пришлось организовать занятия в школах 2-3 сменами».[502]

В мае 1919 г. начальник городской народной милиции Екатеринбурга в одном из рапортов отмечал, что жизнь учебных заведений протекает ненормально вследствие реквизиции помещений и недостатка персонала, из-за чего многие вакансии пустовали всю зиму 1918-1919 гг. [503]

После занятия Урала «красными» ситуация не улучшилась. Наробразовский инструктор, проведший ноябрь 1919 - январь 1920 г. в Шадринском уезде, в отчете о командировке сообщал:

«Есть много причин, препятствующих оживлению школьного дела в уезде, обойти которые молчанием нельзя. Не говоря уже о недостатке и неподготовленности учительского персонала, школы Шадринского уезда почти не имеют совершенно письменных принадлежностей: бумаги, карандашей, чернил и т.д.»[504]

Эта проблема мучила все школы губерний, но в Камышловском и Екатеринбургском уездах, где имелись старые запасы школьных принадлежностей, была не столь остра. Ее усугубляла нехватка профессионально подготовленных и опытных педагогов. Среди работников школ II ступени каждый седьмой учитель имел стаж работы менее года, каждый четвертый — от года до двух.

В 1920 г. управление школьным делом, вероятно, уже было охвачено процессом распада. Официальные инстанции не располагали даже точными сведениями о количестве школ в губернии, которое в ноябре 1920 г. колебалось, по разным источникам, между 1800 и 2400.[505] Сам процесс обучения протекал в нездоровой, в буквальном смысле слова, обстановке. Обследование начальных школ Екатеринбурга показало, что при недостаточном освещении обучаются 9 школьников из 10. Лишь в пяти классах освещение помещений было достаточным; в 23 оно было достаточным, но неправильно распределялось, в 56 освещение было ниже минимальной нормы. В переполненных помещениях с недостаточным обеспечением воздухом обучалось более 4/5 школьников. Из 124 обследованных классов лишь 21 удовлетворял требования гигиены.[506]

В 1921-1922 гг. школьная сеть в Екатеринбургской губернии пережила вызванные общим обнищанием разрушения. Количество школ, по сравнению с 1920 г., в 1921 г. сократилось почти в полтора раза, в 1922 г. — чуть не вдвое (до 1104). Если в 1920 г. в начальных школах губернии могли учиться 160 тыс. детей, то в 1922-1923 учебном году — лишь 106 тыс., или 35% детей школьного возраста.[507]

На Южном Урале школьное дело находилось в еще более плачевном состоянии. В Уфимской губернии количество начальных школ за 1918-1921 гг. сократилось почти в два раза — с 4102 до 2095, 301 из которых в 1921 г. бездействовала. Осенью того же года голодный хаос привел к тому, что 60% школ в Башкирии было закрыто: учить было некому и некого.[508] В конце 1921 г. в результате сокращения штатов по мотивам экономии количество школ и учителей, преимущественно в сельской местности, уменьшилось в полтора раза, учащихся — на 1/5.[509]

В Челябинской губернии в ходе гражданской войны система образования также пришла в запустение. Смены власти и перемещения войск сопровождались реквизициями наиболее удобных — в качестве солдатских казарм — школьных помещений. Осенью 1918 г. Челябинск испытал квартирный кризис, больно ударивший и по школьному делу. Как сообщалось в местной прессе в первой половине октября, «в ближайшие дни, ввиду занятия школьных зданий под постой войск, возможно закрытие если не всех учебных заведений, то больше половины».[510] Это пророчество вскоре сбылось. В период колчаковской военной диктатуры в Челябинске закрылись учительская семинария, духовное училище, торговая школа, женская гимназия, железнодорожное училище, несколько начальных городских училищ. Эвакуированные из Поволжья в период наступления там Красной армии учебные заведения размещались в частных домах или в действующих школах. Вследствие этого занятия пришлось организовывать в две-три смены. Некоторые учебные заведения, в связи с нехваткой помещений и учителей, вынуждены были работать через день-три дня, по праздникам и воскресным дням.[511]

«Освобождение» Челябинска от «белых» не прибавило благополучия школьному делу. Двухнедельная информационная сводка Челябинской губернской ЧК в конце 1920 г. констатировала:

«Положение со школьным делом почти катастрофическое, нет освещения, нет отопления, нет пособий. Да и учителя по тем или иным причинам не посещают занятий».[512]

В феврале 1921 г. школы Верхнеуральского уезда получили от губернского комитета по ликвидации неграмотности всего две дюжины карандашей и перьев да 10 пакетов чернильного порошка. Реализация декрета о ликвидации неграмотности натолкнулась на неожиданную для его авторов трудность — нежелание крестьян обучать детей в советской школе и предпочтение услуг священника по преподаванию закона Божьего. В начале ноября 1921 г., в период начавшегося голода, челябинские чекисты с тревогой отмечали, что во многих волостях и селах школы после летних каникул так и не открылись.[513]

Работа по распространению грамотности по своему эффекту была подобна поливанию водой раскаленного песка. За январь-июнь 1921 г. в 240 ликпунктах Челябинской губернии было обучено грамоте 34 тыс. человек, после чего неграмотных осталось более 900 тыс. или около 70% населения губернии.[514]

Со второй половины 1921 г. в течении года голод, подобно урагану, развеял школьную сеть. Проведенное в конце 1921 г. в целях ужесточения режима экономии 50-процентное усечение школьной сети, в результате которого в губернии осталось всего 715 из 1477 школ и 738 из 2560 учителей, лишь юридически зафиксировало степень деградации образовательной системы. Если принять во внимание закрытие школ ликвидации безграмотности, которых в январе 1921 г. было 873, а к началу 1922 г. осталось всего 206, то мера разрушения организации просвещения в губернии окажется самой глубокой, по сравнению с другими частями Урала.