Игорь Нарский – Жизнь в катастрофе. Будни населения Урала в 1917-1922 гг. (страница 44)

В июне 1922 г. в информационном бюллетене Челябинского губернского отдела ГПУ сообщалось, что «дело народного образования находится в самом плачевном условии, если не будет оказана помощь в виде денежных средств от государства, то просвещение замрет окончательно».[515] В действовавших в июне 1922 г. школах ощущалась «...острая нужда в учебниках и пособиях, на одну книжку приходилось — 5, а то и более человек, школы нуждаются в ремонте, заготовка дров для школ идет слабо».[516]

Не имея материальных и организационных средств для реанимации школьного дела, власти не могли рассчитывать летом 1922 г. и на поддержку снизу:

«...на помощь населения рассчитывать не приходится, т.к. оно совершенно выбилось из сил и никакой помощи хотя бы в заготовке топлива для школ и детдомов организовать не может. В существующих школах обучение протекает очень слабо, из-за необеспеченности учащих и учащихся, теперь приходится уже думать не о воспитании детей, а о спасении их от голодной смерти. Лишь благодаря помощи, оказываемой заграничными организациями, за последнее время положение значительно улучшилось».[517]

Уровень подготовки работников просвещения был ниже всякой критики. Летом 1922 г. в губернском отделе народного образования около 15% учителей считали профессионально непригодными. Это особенно касалось школ II ступени, куда допускались лица без достаточной подготовки: «Для получения права преподавания не требовалось ничего, кроме личного желания кандидата на учительство, словесного заявления о достаточной подготовке и согласия заведующего школой».[518] Отсутствие людей со специальной подготовкой самым болезненным образом сказывалось на постановке учебного дела. В докладе о результате обследования школьного дела в Челябинской губернии за первое полугодие 1922-1923 учебного года, проведенного рабоче-крестьянской инспекцией говорилось:

«Без особого преувеличения можно сказать, что преподавание велось по принципу "кто во что горазд". Губоно не имеет в своем распоряжении разработанных учебных планов, не имеет примерной программы 9-летнего школьного обучения. Программа... семилетней школы оказалась одна на всю губернию».[519]

Не располагая иными возможностями, власти на исходе второго года НЭПа вновь прибегли к испытанной во времена «военного коммунизма» практике принудительного преодоления неграмотности. В октябре 1922 г. председатель Челябинской губернской ЧК грамотности разослал инструкцию о ликвидации неграмотности среди сельского населения губернии. Ответственность за эту работу была возложена на волостных организаторов политического просвещения. Согласно инструкции, подростки обоего пола в возрасте 14-18 лет в недельный срок обязаны были явиться в исполком и зарегистрироваться у «учителя-ликвидатора», который должен был комплектовать учебные группы в 15-25 человек. Занятия сроком на четыре-шесть месяцев из расчета восемь часов в неделю следовало организовать не позднее, чем с 1 ноября 1922 г. Тон инструкции был выдержан в духе «военно-коммунистических» декретов: «Уклоняющиеся от обучения и не желающие посещать школу грамоты считаются как дезертиры грамотности и вызываются через милицию».[520] В декабре 1922 г. губком РКП(б) разослал уездным и районным комитетам партии циркулярное письмо, в котором подводился печальный итог процессу распада школьной системы:

«Новая экономическая политика, выдвинувшая на первый план хозяйственный расчет, сильно ударила также по народному образованию. Это отразилось на резком сокращении школьной сети по губернии. В октябре 1921 года насчитывалось на государственном снабжении 1470 школ, а в них — 3455 школьных работников. В октябре же нынешнего года число таких школ по губернии сократилось до 159, т.е. более чем в 9 раз, а школьных работников — до 767 человек.

Всего детей школьного возраста по губернии насчитывается 325 230 человек. Между тем, в школах 1-й и 2-й ступени учатся всего 100 115 детей, из них на государственном снабжении находятся лишь 27 315. Кроме того, к 1-му января 1923 года, согласно плана наркомфина, весь педагогический состав школ 1-й ст[упени] и детских домов, а также сами эти детские учреждения и заведения целиком переходят на местные средства».[521]

Материальная и организационная база школы была подорвана. Летом 1922 г. в Челябинской губернии из 1044 школьных помещений осталось всего 336, остальные, лучшие здания, были отданы различным учреждениям. Не было и контроля за школами: должность инструктора, учрежденная осенью 1921 г. именно с этой целью, в середине учебного года была упразднена.

Строго говоря, системы образования в это время попросту не существовало. Между школами не было преемственности, параллельно существовали никак не связанные между собой школы-«трехлетки», «четырехлетки», «пятилетки», «семилетки» и «девятилетки», техникумы и подготовительные курсы. Школьная дисциплина отсутствовала, учителя бежали из школ, не имея возможности прожить на нищенское денежное вознаграждение. Челябинский отдел ГПУ обращал внимание на то, что «материальное положение школьной работы значительно хуже всех остальных спецов, поэтому действительные спецы при первой возможности уходят от педагогической работы; другие остаются пока в надежде на улучшение положения».[522]

Таким образом, школьная система на Урале в 1917-1922 гг. оказалась разваленной. Ее осколки были не в состоянии обеспечить сколько-нибудь приемлемое распространение образования и в лучшем случае приводили к «стабилизации неграмотности».

 Одной из острых проблем, возникших в период революции и гражданской войны, стала социальная реабилитация осиротевших детей, количество которых в начале 20-х гг. в стране измерялось семизначными цифрами. Крайне актуальной оказалась она и на Урале, по которому безжалостно прокатилась всероссийская катастрофа. Количество детских домов и их обитателей по мере углубления трагического положения населения неуклонно росло. Так, в Пермской губернии в 1917 г. не было ни одного детского приюта, в 1918 г. их было 45, в 1919 г. — 75, в 1920 г. — 79. В 1921 г. их количество более чем удвоилось (175). Поступательно росла и численность помещенных в них детей: с 2 тыс. в 1918 г. до 7,8 тыс. в 1921 г.[523] Стремительно увеличивалось число детей, по каким-либо причинам потерявших родителей и помещенных в детские приемники в период голода 1921-1922 гг. Так, в Вятской губернии только за октябрь-ноябрь 1921 г. численность детских домов возросла со 147 до 176, а детей в них — с 7,3 тыс. до 10,9 тыс. [524]

Положение детей в приютах с самого начала существования этого института — зловещего спутника российской истории XX в. — в условиях отсутствия достаточных материальных средств и опытных кадров было ужасным. В мае 1918 г. работники расположенной в здании Вятской духовной семинарии детской трудовой колонии для эвакуированных из Петрограда детей на педагогическом заседании пытались разработать правила общежития для своих подопечных. Содержание этих правил отражает царивший в детской колонии хаос. Работники колонии, среди которых преобладали люди педагогически неподготовленные, признали свои упущения, но были бессильны навести порядок: «...мы распустили детей, но теперь вырабатываем правила общежития и наказания за детские преступления, а то не можем иначе справиться с детьми». Среди наказаний фигурировали такие, как «оставление без пищи» и «лишение удовольствий, изоляция, бойкот». Выработанные на педагогическом совете правила общежития позволяют составить впечатление о порядках в этом заведении. Среди них — требования, чтобы дети в помещениях «не устраивали клозетов», а если такое произойдет — чтобы «немедленно все вычищалось так же, как в клозетах»; чтобы дети «не мазали друг другу физиономии... калом», а если это случится, чтобы «немедленно обмывалась физиономия»; чтобы в заведении, где возраст детей доходил до 16 лет, «девочки не ходили вместе с мальчиками в баню». О соблюдении правил гигиены, таким образом, не могло быть и речи. В столовой, которая за месяц до этого, в момент принятия детей комиссией, «была безукоризненно чиста», царила антисанитария: «В настоящее время там невообразимая грязь: стол и скамьи покрыты толстым слоем грязи и пыли, которая от движения детей и взрослых носится в воздухе и затрудняет дыхание».[525]

По мере расширения сети учреждений для детей, оставшихся без опеки родителей, она оказывалась неуправляемой и бесконтрольной, превращаясь в очаг всевозможных злоупотреблений и нарушений. Следователь Челябинской губчека, обследовавший в ноябре-декабре 1920 г. приюты губернии, в докладе заведующему секретно-оперативным отделом описал их состояние в таких категориях, как «полный хаос», «полнейший беспорядок», «полнейший хаос и распущенность». Ревизия показала, что отдельные приюты не снабжались дровами и фуражом, не обеспечивались продуктами, посудой, одеждой, учебными пособиями и медицинской помощью.

Для отопления помещений шли на слом надворные постройки и заборы. Дети жили впроголодь, в то время как работники пользовались их продуктами. Среди воспитанников было много больных. Профессиональный уровень работников был недопустимо низок, а учителя отказывались выступать в качестве воспитателей, несмотря на угрозу обвинения в трудовом дезертирстве. В приюте на бывшем заводе Шмурло, который находился в самом ужасном положении из всех инспектируемых заведений, учительницы прямо заявили: «...работать не будем, хоть расстреливайте нас — не боимся». Приюты, расположенные в неприспособленных для обитания помещениях, находились в антисанитарном состоянии. По поводу одного из них следователь заметил, что «это был не дом, а просто гнилое подполье и грязный сарай». Постоянным спутником обитателей детских домов были паразиты, прежде всего вши, «которых в постелях полно, а от сырости даже масса червей». Лишь один из 35 обследованных приютов — дом ребенка в селе Закоуновка — находился, по мнению ревизора, в образцовом порядке. Еще три можно было признать исправными во всех отношениях, кроме медицинского обслуживания: ясли в Пукташкой волости, дома ребенка в Новочеркасской волости и Еткульской станице. Обследование позволяло прийти к категоричному выводу — «далее так быть не может».[526]