Игорь Нарский – Жизнь в катастрофе. Будни населения Урала в 1917-1922 гг. (страница 45)

Не имея сил и средств для обеспечения оказавшихся на государственном попечении детей, власти, тем не менее, считали эту сферу монополией государства, крайне нетерпимо относясь к усилиям негосударственных структур организовать заботу о детях, которая, кстати говоря, могла быть гораздо более действенной. Очень выгодно от государственных детских приемников Челябинской губернии отличался приют в женском монастыре Челябинска, также обследованный ЧК в апреле 1920 г. Было признано, что «помещение для детей удовлетворительно, пища хорошая, одежды и обуви в достаточном количестве». Единственным недостатком, не зависящим от воли воспитывавших детей монахинь, было то, что девочек не обучали грамоте. Причина заключалась в том, что при вступлении советских войск в город монастырская школа была занята армейскими частями, а книги и ученические принадлежности были реквизированы. Тем не менее, ревизоры оказались непреклонными противниками сохранения приюта: «Такое воспитание в советской России комиссия считает недопустимым».[527]

Наследие гражданской войны и «военного коммунизма» — голодный кризис зимы 1921-1922 гг. — сделал содержание в детских домах невыносимым. Для большинства детей они оказывались недолгим последним пристанищем. В Троицком уездном доме матери и ребенка, например, за три осенних месяца 1921 г. умерло 200 детей при его вместимости 100 человек. В детских коммунах, садах, интернатах, домах матери и ребенка, по оценке информационной сводки губчека за первую половину ноября 1921 г., царила «полная бесхозяйственность, питание неудовлетворительно и несвоевременно, отсутствие одежды, засидевшийся и обжиревший обслуживающий персонал, отсутствие топлива, эпидемии, смертность, плюс ко всему хищения и обворовывание детей».[528]

Развитие внешкольных культурно-просветительских учреждений Урала в 1917-1922 гг. было отмечено противоречивыми тенденциями. С одной стороны, революция вызвала активизацию просветительской деятельности, особенно в 1917-1918 гг., вселяя в интеллигенцию надежду на скорый и беспрепятственный подъем культурного уровня населения. Культурническое движение начала революции в значительной мере могло опереться на положительные сдвиги в развитии просвещения в последние годы существования Российской империи. Так, в Вятской губернской публичной библиотеке количество постоянных читателей с 1912 по 1916 г. увеличилось почти в 3,5 раза — с 365 до 1216, число посетителей — с 6 до 8,2 тыс., выданных книг — с 16 до 42,4 тыс. томов.[529]

Оказавшаяся в 1917 г. в «опасности полного распыления», с осени 1920 г. эта библиотека, получившая к тому времени имя А.И. Герцена, была включена в число 24 учреждений России, получавших обязательный экземпляр выходивших в стране изданий. На 1 января 1920 г. ее фонды имели 98 тыс. томов, из которых, правда, 32 тыс. не были зарегистрированы, что затрудняло пользование ими. После эвакуации библиотеки в апреле 1919 г. в связи с угрозой занятия Вятки «белыми» войсками около 50 тыс. книг вернулись перепутанными, но в 1920 г. они были разобраны и приведены в порядок. В том же году в библиотеку поступило более 8 тыс. новых томов, количество ее подписчиков выросло почти до 2,3 тыс., превысив уровень 1916 г. почти вдвое. В 1919 г. библиотеку посетило 12 тыс. человек, в 1920 г. — более 18 тыс. Количество выданных в читальный зал книг за это время увеличилось с 16 до 30,5 тыс. [530]

В конце января 1917 г. в Вятке было открыто общество «Просвещение», которое имело целью содействовать внешкольному образованию и устройству «разумных развлечений» для населения. Формами деятельности были избраны организация общеобразовательных курсов, систематических и разовых лекций и бесед по вопросам науки, литературы и искусства, народных чтений, образовательных экскурсий, спектаклей, концертов, литературных, музыкальных и семейных вечеров; открытие народных домов, школ для подростков и взрослых, музеев, библиотек-читален, книжных складов, лавок для продажи книг и учебных пособий.[531] На территории Пермской губернии в дореволюционных границах количество библиотек с 1915 по 1918 г. возросло с 574 до 1546. Кинематографов, которых до революции в Перми было всего два, в 1920 г. было уже шесть.[532]

С другой стороны, в связи с перенапряжением и исчерпанием всех сил и ресурсов страны, примерно с 1920-1921 гг. в губернских центрах, а в уездах — еще раньше, начался процесс деградации очагов культуры. Хотя в Орловском и Нолинском уездах Вятской губернии деятельность просветительских кружков и постановка спектаклей фиксировались и осенью 1919 г., свидетели отмечали, что культурная жизнь уже не шла в сравнение с 1918 г., когда молодежь после работы регулярно собиралась в клуб для чтения газет и книг и устройства вечеров с «туманными картинками» (примитивный аналог слайдов). После мобилизации в армию весной 1919 г. жизнь в деревне остановилась: избы-читальни не функционировали из-за отсутствия читателей, поступающие газеты и брошюры просто складывались в ящики.[533]

Особенно заметное угасание просветительских заведений происходило в 1921-1922 гг. Количество клубов в Вятской губернии с 1920 по 1922 г. сократилось с 74 до 60, театров и театральных кружков — со 122 до 110, кинематографов — с 24 до 18, музеев — с 24 до 21. Гораздо стремительнее иссякал поток их посетителей: количество зрителей в кинотеатрах уменьшилось с 476 тыс. до 228 тыс., музеев — с 245 тыс. до 48 тыс.[534] Число библиотек в Пермской губернии с 1919 по 1921 г. понизилось с 708 до 491. В 1921 г. в двух театрах Перми состоялось 379 спектаклей, которые посетили около 380 тыс. зрителей. В 1922 г. в единственном оставшемся театре было представлено 78 спектаклей, на которых присутствовало почти в 10 раз меньше публики. Количество сеансов в кинотеатрах в 1920-1922 гг. почти не изменилось, вероятно, в связи с более «демократичным» характером этого развлечения. В Челябинской губернии с декабря 1921 г. за полгода численность сельских библиотек упала с 300 до 39. При этом, правда, количество клубов за 1921 г. увеличилось с 14 до 39, театров — с 11 до 18. Было открыто пять кинотеатров.[535]

Естественный развал учреждений культуры усугублялся запретительными мероприятиями и халатностью центральных и местных властей. Введенная практически сразу же после большевистского переворота в Петрограде цензура была ужесточена в 1921 г., предлогом для чего послужил дефицит бумаги:

«Ввиду переживаемого РСФСР острого бумажного кризиса, в предотвращение возможности издания бесполезных, а иногда и вредных книг, проникнутых духом мещанской идеологии, центральное государственное издательство предложило всем своим отделениям на местах издавать всю художественную литературу только с разрешения Госиздата.

Ввиду этого распоряжения все брошюры и книги беллетристического и вообще художественного содержания должны предоставляться в рукописях местным отделениям Госиздата, и последние уже направляют на рассмотрение Госиздата, которое решает вопрос о необходимости данного издания на месте, предоставляя из своего фонда необходимое количество бумаги для издания».[536]

Хаос, охвативший образовательные учреждения в Челябинской губернии, болезненно ударил и по библиотечному делу. В августе 1922 г., проведя проверку положения школьной сети в губернии, власти вынуждены были признать крайне неблагополучное положение библиотечных фондов:

«Из библиотек бывших средних учебных заведений, ... библиотек очень ценных, не осталось в распоряжении школ ни одной. Вместо того чтобы выделить из них чисто школьные пособия разного рода, они целиком были переданы внешкольному отделу, а тот через своих неопытных, несведущих, небрежных сотрудников в полном смысле развеял все это школьное имущество по губернии, по разным мелким, временным, случайно возникшим организациям, которые также легко утратили приобретенные книги, как легко их и приобрели».[537]

Создававшиеся десятилетиями будничной и незаметной работы очаги культуры в считанные годы подверглись безответственному и необратимому разрушению. Новую культуру предполагалось и в конечном счете приходилось создавать буквально на пепелище.

 Разрушение переживала не только светская система социализации. Отношение российского населения, во всяком случае, православной его части, к официальной церкви подверглось серьезным испытаниям еще до прихода к власти большевиков — под влиянием секуляризации жизни пореформенной России, революции 1905-1907 гг., неуспешной для России Первой мировой войны и крушения монархии.[538] Исследователи церковной жизни в поздней Российской империи, вне зависимости от идеологических установок и научных позиций, единодушно признают охлаждение отношения православного населения к церкви. Этот тезис подтверждается как сетованиями духовенства по поводу понижения религиозной активности паствы и разрушения нравственности, так и светскими свидетельствами о развитии пьянства, хулиганства и преступности как в городе, так и в сельской местности. При анализе этого явления следует учитывать, что официальное вероучение и набожность паствы представляют собой хотя и пересекающиеся, но все же не совпадающие явления. Опираясь на теоретические разработки специалистов по теории и истории религии, начиная с М. Вебера, немецкий знаток истории ранней советской культуры Ш. Плаггенборг, подчеркнул особую значимость этого разделения для российского православия, в котором народная вера со времен раскола находилась в оппозиции церкви.[539] В России, где полный текст Библии впервые был издан лишь в 1876 г., оставаясь недоступным для большей части православных по причине их неграмотности, связь населения с церковью осуществлялась преимущественно через участие в религиозных ритуалах, дополняясь домашней набожностью, которая проявлялась в почитании икон и домашней молитве. Тема испытаний собственно народной религиозности революцией будет затронута в главе 3.1 (411-417). Сейчас же важно выяснить, как изменялось на протяжении 1917-1922 гг. отношение государства и паствы к официальной церкви и, следовательно, насколько успешно та могла выполнять функцию института социализации в новых условиях.