Игорь Нарский – Жизнь в катастрофе. Будни населения Урала в 1917-1922 гг. (страница 47)

Кампания по изъятию церковных ценностей была организована весной 1922 г. и на Урале. В большинстве мест она прошла без эксцессов и даже при содействии духовенства. В Екатеринбурге, Оренбурге, Челябинске и других крупных городах Урала священнослужители помогали составлению описей и идентификации церковного имущества. По призыву мулл активно жертвовали в пользу голодающих мусульмане Южного Урала. Известны, однако, и случаи сопротивления государственной кампании и вызванных этим репрессий против местных церковных иерархов. Так, в мае 1922 г. за выжидательную позицию в вопросе об изъятии церковного имущества был арестован, с последующим препровождением в Москву, глава Челябинской епархии епископ Дионисий.[551] В июле того же года Башкирский революционный трибунал рассматривал дело 12 человек, обвиненных в агитации против изъятия церковных ценностей и в их сокрытии. Среди них были протоиерей Н.Ф. Орлов из Уфы, священник Я.П. Хлыстов из Стерлитамака, пятеро членов совета одной из Стерлитамакских церквей, два члена экспертной комиссии государственного музея, прихожане. Шестеро из них были приговорены к одному году лишения свободы (условно), остальные оправданы.[552]

Результаты реквизиций церковного имущества на Урале оказались довольно скромными. Начавшееся 29 апреля 1922 г. в Екатеринбургской губернии изъятие церковных ценностей к началу лета принесло государству 248 пудов серебра, из которых пятую часть (56 пудов) сдали в первые же дни акции 8 церквей Екатеринбурга. Из Кафедрального собора, помимо 8 пудов серебра, было извлечено много драгоценных камней.[553] В Уфимской губернии в ходе реквизиции церковных ценностей было собрано 112,7 пудов серебра, 3 фунта золотых изделий, 110 бриллиантов, несколько изумрудов, сапфиров, рубинов, аметистов, золотых и серебряных монет. Исполнители этой акции не погнушались изъять из церквей около 15 фунтов медных монет и 8,7 пудов медных изделий.[554] В Оренбурге было изъято около 30 пудов серебра; золота и драгоценностей удалось собрать немного — они имелись только в Кафедральном соборе. В Челябинской губернии к 28 мая 1922 г. было собрано 44 ящика церковных ценностей весом более 125 пудов, а всего за антицерковную кампанию было реквизировано 135 пудов серебра, 14 золотников золота, 28 бриллиантов, 67 жемчугов, 78 алмазов.[555] На собранные таким образом средства в Челябинской губернии, в которой счет голодающим велся на сотни тысяч, можно было прокормить до нового урожая едва ли 10 тыс. человек.[556]

Всероссийская кампания по изъятию богатств церкви с экономической точки зрения себя не оправдала. Ее организаторы, с одной стороны, явно переоценили «сокровища», накопленные церковью на протяжении веков, рассчитывая получить несколько сотен миллионов рублей, в то время как церковь в ходе осуществления декрета об отделении от государства и в течение гражданской войны уже была обобрана. С другой, они не сделали поправку на вошедшую в плоть и кровь за пять лет революционной неразберихи привычку непосредственных исполнителей государственных реквизиционных акций класть значительную часть отобранного в собственный карман. Всего по стране удалось отнять у церкви 21 пуд золота и 23 тыс. пудов серебра. Драгоценных камней и жемчуга было собрано мало и в основном плохого качества. Значительная часть драгоценностей была расхищена самими чекистами, окрещенными в этой связи «ловцами жемчуга».[557]

Гораздо больше был политический выигрыш светской власти. В ходе акции насилия над церковью государству удалось дискредитировать идеологического конкурента и потенциального противника, возможность которого влиять на распространение среди населения альтернативной системы ценностей была серьезно подорвана.

 Одним из продуктов разложения общества в России революционной поры стало ураганное развитие преступности.

Стремительные и малопонятные населению события, быстрое ухудшение уровня и качества ненадежной жизни, размывание привычных ориентиров и образцов поведения облегчали возможность и повышали целесообразность нарушения закона.

По сравнению с динамикой развития преступности в революционной России последние месяцы существования монархии кажутся временем тишины и спокойствия. В январе-феврале 1917 г. в Оренбурге, Уфе и Екатеринбурге было совершено соответственно 39, 37 и 35 преступлений, в Челябинске — 19, в Перми и Вятке — 5 и 3, причем в трех последних городах в феврале не отмечено ни одного преступления.[558] В структуре нарушений закона преобладали мелкие кражи. Тяжкие преступления — убийства и грабежи — были редким исключением.

После начала революции попрание закона стало массовым явлением. Этому содействовал сложный комплекс причин: слом государственного аппарата, развал судебной системы и ликвидация полиции, замененной непрофессиональной и малочисленной милицией; стихийная амнистия снизу, распахнувшая двери тюрем для всех преступников без разбора; обострение дефицита продукции массового спроса и рост цен на них; все более распространенное желание забыться с помощью вышедшего из-под контроля властей производства и потребления алкоголя; возвращение домой озлобленной солдатской массы, вынесшей с фронтов мировой войны опыт безнаказанного насилия, а заодно и оружие. В сентябре 1917 г. в Екатеринбурге было зафиксировано уже 75 преступлений — почти в четыре раза больше, чем в январе и в шесть раз больше, чем в феврале 1917 г. Среди них — 6 убийств, 3 уличных грабежа, 2 аферы и 64 кражи.[559] В октябре в неофициальной столице Среднего Урала ежедневно совершалось от 3 до 7 краж.

Среди задержанных или замеченных грабителей на улицах уральских городов преобладали люди в солдатских шинелях. В глухих уголках Урала бесчинства дезертиров приняли особенно большой размах. В Кушвинском заводе Екатеринбургского уезда летом - ранней осенью 1917 г. население было взволновано ежедневными наглыми, преимущественно тяжкими, преступлениями: «Не проходит ночи, чтобы не было грабежей и убийств. Дело дошло до того, что среди белого дня стали совершаться грабежи и убийства». Так, однажды днем была вырезана целая семья из пяти человек. В другой раз была убита старушка. Жители поселка были убеждены: причина роста насилия кроется в том, что «за лето Кушва наводнилась массой дезертиров, совершенно спокойно разгуливавших по заводу». При первом же удобном случае разъяренное население устроило над преступниками страшный самосуд.[560]

В сельской местности преступления сопровождали массовое пьянство, которое достигло небывалых размеров из-за развития крестьянского самогоноварения вследствие нежелания продавать государству хлеб по твердым ценам. В Оренбургской губернии, например, по наблюдению прессы, «алкоголизм как стремление к опьянению настолько овладел деревней, что там царит поголовное пьянство: из числа пьющих не исключаются ни старые, ни малые».[561] Вместе со злоупотреблением спиртным распространялись хулиганство, драки, азартные игры. Наибольшее распространение они получили осенью 1917 г., по окончании полевых работ, в сезон свадеб. Именно в это время участились драки, убийства и венерические заболевания от прибывающих солдат. Остановить безобразие было некому: государство утратило контроль над деревней. Кадровые перемены в местных правоохранительных органах привели к переносу общинного по своей природе принципа личных, неформальных отношений на контакты населения с представителями власти. Во всяком случае, именно так трактовалось корреспондентом то, что творилось в селе Китяк Малмыжского уезда Вятской губернии, населенном черемисами и вотяками, в начале ноября 1917 г.:

«Каждый дом к празднику "Кузьма-Демьян" уже наварил кумышки[562] по 2-3 ведра; варили на берегу, в банях, под сараями и вообще открыто, где только вздумается. [...] Пьянство началось 1-го ноября и уже пятый день пьют беспросыпно: мужики, бабы, девки, старики и даже юные дети, зев,[563] хулиганство, драки, кражи и прочие преступления никогда так не были часты, как ныне, по той причине, что прежде, даже во время революции, не давали так свободно варить кумышку. Старожилы утверждают, что подобного пьянства, безобразий и преступлений в Китяке никогда не бывало. Вся причина в том, что волостной комиссар и конный милиционер, два брата — местные черемисы».[564]

Надежной статистики о развитии преступности на Урале во время революции и гражданской войны обнаружить не удалось и вряд ли удастся. Распад правоохранительных органов и частые смены власти, каждая из которых была слишком недолговечна и слаба, чтобы бороться с нарушениями закона, не позволяют статистически точно реконструировать динамику преступности, но дают основания предположить, что этот период создавал наиболее благоприятные возможности половить рыбку в мутной воде. Об этом косвенно свидетельствует и уровень преступности сразу же после прекращения боевых действий на Урале, оставивших тяжкое наследие и в этой сфере. Только в Челябинске с 10 августа по 1 сентября 1919 г. было совершено 167 преступлений — в десятки раз больше, чем в дореволюционное время. В сентябре в городе и уезде было зарегистрировано 492 преступления, в первой половине октября — уже 497, во второй половине — 611. Во второй половине ноября 1919 г. количество мелких преступлений в Челябинской губернии составляло 767.[565] Разгулу преступности содействовала слабость правоохранительных служб. Состав милиции не соответствовал ее задачам. Руководство местной милиции признавало, что поскольку в Челябинске после его занятия Красной армией «...милиция организовывалась спешно, то в милиционеры попало несколько лиц из бывшей царской полиции и колчаковской милиции, а также и неграмотные и вообще элементы, не соответствующие своему назначению».[566]