Игорь Нарский – Жизнь в катастрофе. Будни населения Урала в 1917-1922 гг. (страница 49)

Наполняя содержанием первую часть книги, я еще раз убедился, насколько искусственным является конструирование исторического исследования и как много искусства оно требует. «Встраивая» материал в композицию мультиперспективного научного труда, приходилось постоянно задаваться вопросом, принадлежит ли та или иная информация к этой части книги, на месте ли она оказалась. Мучаясь этим вопросом, я решил ограничиться здесь преимущественно теми обобщенными данными, которые были известны современникам-профессионалам различных областей изучения общества и манипулирования им — от политиков до статистиков — и составили основу для анализа и интерпретационных конструкций последующих поколений исследователей, прежде всего историков, то есть сведениями, недоступными большинству современников описываемых событий. Неизбежным следствием такого самоограничения явилась повышенная концентрация количественных данных, скупо дополненных отдельными иллюстрациями. Фрагментарный характер собранных сведений, значительная часть которых, особенно помещенных в третьей главе, извлечена из архивных источников и публицистики того времени, обнажает многочисленные пробелы в историографии русской революции. Достаточно взглянуть на справочный аппарат глав 1.1-1.3, чтобы убедиться, что политической истории революции, гражданской войны и перехода от «военного коммунизма» к НЭПу на Урале историки уделили значительно больше внимания, чем экономической, а социальная история русской революции в регионе пока не написана. Многие темы здесь лишь эскизно намечены. Каждая из них представляет самостоятельный интерес и готовит немалые трудности на увлекательном исследовательском пути, а потому не под силу одному историку. Каждая из них продолжает ждать своих исследователей.

Восстановив общие контуры развивавшихся событий и протекавших процессов, необходимо обратиться теперь от знаний профессионалов к знанию многих — тех обычных, чаще всего безымянных людей, которые непосредственно видели и переживали происходившее; тех, кто жил повседневными заботами, работал, занимался поисками пропитания, отдыхал, радовался и страдал посреди разворачивающейся трагедии. Другими словами, пора шагнуть из рабочего кабинета в будни революционных лет.

2. Великие потрясения (Взгляд из опасной близости)

«Мы находимся, если взглянуть земным глазом, в положении железнодорожных пассажиров, которые потерпели аварию в длинном туннеле, и именно в таком месте, где свет его начала уже не виден, а свет конца настолько слаб, что глаз должен постоянно искать его и постоянно теряет, так что в существование начала и конца едва верится. Вокруг же нас — из-за смятения чувств или сверхчувствительности — лишь чудовища и, в зависимости от настроения или поврежденности каждого, восхитительная или изнуряющая калейдоскопическая игра. Что мне делать? или: для чего мне это делать? — вопросы не этих мест».

«Читать книги по истории революции приятнее, чем переживать революции».

2.1. Неизвестная революция: 1917 год глазами обывателя

 «Это небывалое, это чудо истории, это откровение ахнуто в самую гущу продолжающейся обыденщины, без внимания к ее ходу. Оно начато не с начала, а с середины, без наперед подобранных сроков, в первые подвернувшиеся будни, в самый разгар курсирующих по городу трамваев».

О русской революции, особенно о 1917 г., написано такое количество литературы, что выбор названия этой главы может вызвать недоумение и показаться нескромным. Действительно, что еще неизвестно о событиях, которые расписаны чуть ли не по часам?... Сколь бы провокационным не показалось определение революции 1917 г. как «неизвестной», оно имеет, однако, не метафорический, а буквальный смысл. Вернее, несколько смыслов. Во-первых, речь пойдет здесь о революции не из перспективы крупных политиков и знаменитых образованных ее современников, видных участников и маститых экспертов. Внимание будет сфокусировано на жизни во время революции обычных, ничем не выдающихся людей. Эта тема пока не прописана и, следовательно, революция в таком ракурсе остается почти неизвестной. Во-вторых, события в столицах для провинциального населения — особенно сельского — оставались большей частью неизвестной величиной: сведения о них приходили в отдельные уголки страны с опозданием, и, проходя через десятки рук, приобретали фантастические черты. В-третьих, шаблонная подгонка процессов 1917 г. под схему поступательного роста влияния

большевиков во всероссийском масштабе до предела упрощает и спрямляет процессы, шедшие в отдельных регионах, и придает динамике развития событий фаталистическое звучание. Между тем, факторы радикализации русской революции не сводились к неизбежному успеху или неуспеху тех или иных политических сил: ее будущее из 1917 г. представлялось более чем туманным, перспективы ее были неизвестны.

 1917 г. начался на уральской периферии Российской империи, как любой другой: люди работали и отдыхали, женились и рожали детей, обменивались новостями и умирали в собственной постели. Благодаря счастливому неведению своего будущего, они жили привычной жизнью, с обычными радостями, огорчениями и заботами. Ничто, казалось бы, не предвещало скорого и неумолимого приближения грандиозной катастрофы, которая перепашет и исковеркает миллионы человеческих судеб. Жизнь шла своим чередом.

К войне, которая длилась вот уже два с половиной года, все привыкли, она не будоражила более сенсационными сообщениями, не вдохновляла на патриотическое единение. От однообразия будней спасали всевозможные развлечения, степень разнообразия и эстетический уровень которых зависел от культурной принадлежности и возможностей каждого. Вятское общество по-прежнему посещало городской театр, который за январь 1917 г. дал дюжину представлений, делая время от времени полные сборы. Публика попроще посещала кинотеатры (именовавшиеся современниками новомодным словом «электротеатры») «Прогресс», «Одеон» и «Колизей», в которых в зависимости от художественных пристрастий можно было посмотреть киноленту «Ястребиное гнездо», драму в трех частях «Хороши только первые робкие встречи», комедию-фарс «Муж, шансонетка, жена и банкир» или экранизацию пошловатого лубка «Ванька Ключник — злой разлучник». В Перми к услугам горожан были городской театр, художественный театр «Мираж», электротеатры «Заря» и «Луч», кафе-театр «Колибри». В уездном Екатеринбурге вкусы образованной публики были более изысканны. Городской театр имел в своем репертуаре за январь-февраль 1917 г. два с половиной десятка опер П.И. Чайковского и М.И. Глинки, Г.М. Римского-Корсакова и А.П. Бородина, Ж. Бизе и Д. Верди, Ф.Ж. Галеви и Д. Мейербера, Д. Пучини и Ш. Гуно, А.Г. Рубинштейна и Р. Планкетта, Ж. Оффенбаха и Э.Ф. Направника. Менее утонченные ценители прекрасного обходились посещением кинематографов «Лоранж» и «Художественный театр». В Оренбурге приличное общество татаро-башкирского происхождения посещало мусульманский театр, а для русских зрителей давал представления городской театр, специализацию которого составляли драмы, миниатюры, детские спектакли. Случались и гастроли театральных знаменитостей. После закрытия театрального сезона в городском театре в течение двух недель в конце февраля-начале марта с двенадцатью спектаклями выступала труппа Варшавского русского театра М. Арнольдова. Досуг обывателя услаждали цирк и кинотеатры «Фурор», «Олимп», «Аполло», «Кино-Паллас» и «Люкс». Всего два кинотеатра — «Луч» и «Люкс» — могли посещать челябинские зрители. В четырех кинотеатрах — «Художественный театр», «Искусство», «Фурор» и «Заря» — отдыхала уфимская публика.

В уездном захолустье и сельской местности развлечения населения были непритязательны. Празднование Рождества и святок, как и в довоенное время, несмотря на введение в 1914 г. сухого закона, сопровождалось пьяным разгулом и кулачными боями. Златоуст — один из уездных центров Уфимской губернии — в первый день Рождества накануне 1917 г. представлял собой картину, привычную с предвоенных лет:

«...беспрерывно то справа, то слева на склонах гор слышатся душераздирающие крики — то дикая несвязная пьяная песня, то неистовый нечеловеческий крик дерущихся, то на розвальнях гонит пьяная ватага, грозя раздавить прохожих. [...] Это темная часть публики сварила к празднику бражку из скудной выдачи сахара заводоуправлением по три четверти фун[та] на человека. Нет сахара — беда, появился сахар — еще более».[581]

«Пьяные» развлечения в деревне не обходились без азартных игр, принимавших порой драматичный оборот. Из Уржумского уезда Вятской губернии в январе 1917 г. сообщалось, что карточная игра «...ведется здесь исстари, но ныне приняла огромные размеры: играют старики, пожилые и ребята. Частенько игра оканчивается дракой, увечьем и даже убийством».[582] В начале января, как сообщалось в этом же репортаже, в деревне Гари Уржумского уезда был убит выигравший в карты пожилой мужчина, за что к суду было привлечено восемь человек. В селе Вольно-Сухарево Уфимского уезда празднование масленицы сопровождалось массовым пьянством. Одурманенные алкоголем толпы горланили песни и безобразничали.[583]