Игорь Нарский – Жизнь в катастрофе. Будни населения Урала в 1917-1922 гг. (страница 48)

В 1920 г. уровень преступности, судя по милицейской статистике, стабилизировался и был ниже, чем в предыдущем. В Челябинской губернии уголовным розыском было зарегистрировано около 5 тыс. преступлений (из них 62% — кражи), в том числе половина из них — в Челябинске.[567] Раскрыто было чуть более половины преступлений. Впрочем, статистика преступности явно неполна. Силы милиции были слишком слабы, чтобы хотя бы иметь более или менее полную картину криминальной активности. В 1921 г. в различных уездах губернии один милиционер приходился на территорию от 104 до 227 кв. км с населением от 916 до 2000 человек.[568]

Аналогичным было состояние преступности и на Среднем Урале. С 1 апреля по 31 декабря 1920 г. Екатеринбургская губернская милиция зарегистрировала 10,2 тыс. преступлений, из которых 90% было раскрыто. Первое место среди видов нарушения закона занимали кражи (около 30%), за которыми с большим отрывом следовали незаконное изготовление алкоголя и спекуляция (по 12%). В том же году Екатеринбургский губернский уголовный розыск зафиксировал 8,6 тыс. преступлений, в том числе 5,2 тыс. краж. Раскрываемость достигала 50%. Каждые два из пяти преступлений совершались в Екатеринбурге и его уезде.[569]

Наибольшего размаха преступность на Урале достигла в 1921-1922 гг. Ее рост находился в обратно пропорциональной зависимости от уровня жизни, который именно в это время упал до нулевой отметки. В Челябинской губернии количество преступлений в 1921 г. выросло почти в полтора раза — до 6773, из которых раскрыто было, как и в предыдущем году, несколько более половины (55%). Помимо увеличения общего количества преступлений обращают на себя внимание еще два обстоятельства. Во-первых, преступность в Челябинске несколько снизилась. Она составляла теперь не половину, а треть губернской: наблюдался очевидный рост преступности в сельской местности. Во-вторых, удельный вес краж в спектре нарушений закона возрос с 62 до 70%. Лишение сотен тысяч людей каких-либо средств к существованию во второй половине 1921 г. толкало многих из них на воровство.[570]

Та же тенденция явно просматривается в развитии правонарушений в Екатеринбургской губернии. Их общее количество в 1921 г. возросло несущественно (с 10,2 до 10,6 тыс.), но удельный вес краж увеличился вдвое (до 62%). Народные суды в губернии были завалены уголовными делами: в течении года их поступило 62,4 тыс.[571]

Аналогична динамика развития преступности в Пермской губернии (табл. 44). При хаотичном колебании количества мелких краж можно, тем не менее, обнаружить их некоторую связь с продовольственным положением: снижение в августе, когда еще был в достаточном количестве хлеб нового урожая, и повышение в последующие месяцы. Скачок в количестве краж — как мелких, так и крупных — в октябре 1921 г. был, видимо, связан с резким повышением цен на муку. В развитии крупных краж на протяжении последних месяцев 1921 г. заметен стабильный рост. Очевидно и то, что во второй половине года преступность захлестнула уезды: лишь 12% мелких краж и менее 10% крупных совершались в губернском центре.

В 1922 г. стражи порядка сбились с ног. В начале НЭПа и в обстановке голодного хаоса граница между противоправным и правомерным поведением оказалась иллюзорной. С января по август 1922 г. милиция Вятской губернии зафиксировала 28 вооруженных ограблений, 177 убийств уголовного характера, 879 крупных и 3050 мелких краж, обнаружила 707 трупов, произвела 708 конфискаций, 3652 ареста, 2325 обысков и 319 облав, задержала 60 бандитов и 326 воров, изъяла 103 револьвера и 19 штыков.[572] В Оренбурге с 1 июля по 1 декабря 1922 г. милиция выявила 353 человека, незаконно занимавшихся курением самогона и его сбытом, отняла 134 самогонных аппарата, обнаружила 58 домов терпимости и зарегистрировала 137 проституток, обнаружила 25 трупов, раскрыла 131 кражу, совершила 632 облавы, задержала 44 рецидивиста, отняла 14 единиц огнестрельного оружия.[573]

Правоохранительные органы столкнулись с невиданными масштабами преступлений на почве голода. Как сообщал очевидец, осенью 1921 г. в уфимской деревне, «кражи и самосуды приняли массовый характер. Число убийств на дорогах, чтобы забрать лошадей, возросло невероятно».[574] О том же писала вятская пресса:

«На почве голода участились случаи краж: уводится скот со двора, крадут последние запасы продовольствия, семматериалы, одежду — путем взлома запоров у кладовых и клетей. Виновники краж большею частью остаются необнаруженными».[575]

Новым явлением стала массовая детская преступность, которая на закате «военного коммунизма» приняла угрожающие размеры. Вятская пресса в начале 1921 г. по этому поводу писала: «...экономическая разруха, оставленная нам как проклятое наследие войны, и уменьшение продуктов питания и предметов необходимейшего обихода; не только вызвали вновь детскую преступность и проституцию, но и добавили к ним еще одно вопиющее зло — детскую спекуляцию».[576] Газета отмечала, что в последнее время детская преступность развивается «настолько явно и сильно», что борьбу с ней решено сосредоточить в губернском отделе народного образования. 29 декабря 1920 г. по этому поводу состоялось первое организационное собрание, на котором было принято решение создать постоянную межведомственную комиссию из представителей всех заинтересованных сторон и РКСМ.

В феврале-мае 1921 г. в аналогичную, специально созданную Челябинскую губернскую комиссию по делам несовершеннолетних правонарушителей поступило 736 дел о 1198 детях. Проанализировав их, комиссия обнаружила, что более половины малолетних преступников (54,6%) совершили кражи, и пришла к следующему заключению:

«Предметами кражи являются преимущественно вещи домашнего обихода, одежда, обувь, продукты питания, меньше случаев кражи денег — 16% общего числа краж, и на последнем месте стоят кражи драгоценностей, 3%. [...] Более половины краж несовершеннолетних производятся под влиянием голода, крайней нужды, при полной бездомности и беспризорности, и составляют не преступление, а несчастье детей. Такие дети едва ли могут быть отнесены к дефективным, в своих действиях они руководились здоровым инстинктом самосохранения».[577]

Одолеть детскую преступность было сложно не только из-за катастрофического положения материальных основ жизнедеятельности общества и слабости правоохранительных органов: пенитенциарная система находилась в состоянии, не соответствующем своему назначению. Ревизия весной 1921 г. колонии малолетних преступников в Уфе обнаружила, что это заведение лишь в насмешку можно считать местом изоляции и перевоспитания. Оно производило «ошеломляющее впечатление притона юных практикующих воров», не было обнесено забором и не охранялось. В отчете Уфимского губернского отделения РКИ сообщалось, что «молодые воры беспрепятственно посещают рынки и толкучки, где чистят карманы. Окрестные деревни боятся воспитанников колонии пуще огня...» По ночам обитатели колонии куда-то уходили, или к ним приходили и ночевали типы подозрительной наружности.[578]

Новым чудовищным видом преступления на почве голода стали частые зимой 1921-1922 гг. случаи людоедства и трупоедства, которых к 1 июля 1922 г. натерритории 14 кантонов БАССР было зарегистрировано 781, в том числе 389 — в Стерлитамакском и 240 — в Юрматинском кантоне.[579]

Масштабы этого явления на Южном Урале заставили заведующего Челябинским губернским отделом юстиции (губюст) обратиться с циркулярным письмом ко всем уездным отделам юстиции и здравоохранения. В нем говорилось:

«Участившиеся за последнее время сообщения из пораженных голодом уездов Челябинской губернии о случаях употребления голодающими в пищу трупов людей, убийств как посторонних, так и родных детей с целью их поедания, должны приковать к себе внимание отделов юстиции и здравоохранения.

Указанные явления представляют собой вопросы чрезвычайной сложности, крайне недостаточно или вовсе не изученные.

Подходить к ним лишь как к актам простого преступления — убийства, не приходится, так как мотивы убийства, условия, окружающая обстановка, психическое состояние людей, прибегающих к убийству как к средству утоления голода, новы, своеобразны и не соответствуют обычной обстановке убийства с целью грабежа и т.п.» [580]

Автор письма высказывал опасение, что каннибализм может получить дальнейшее распространение в связи с ухудшением продовольственного дела и развиться в общественный психоз. При обнаружении подобных случаев он рекомендовал адресатам немедленно выезжать на место преступления, осматривать труп и убийцу, определять состояние нервной системы преступника, фотографировать его, допрашивать окружающих и немедленно информировать губюст.

Стремительное развитие преступности и появление чудовищных видов преступлений сигнализировало об атомизации и агонии общества, которое дошло до последней черты одичания.

Движение общества от надежд на свободу и процветание к потере человеческого облика и крайним формам озверения произошло со скоростью падения в бездну. Распад проник во все области человеческой жизнедеятельности и до неузнаваемости исказил ее. Специалист в любой сфере гуманитарного и социального знания — будь то историк или социолог, политолог или экономист, демограф или эпидемиолог, криминалист или статистик, педагог или юрист, — анализируя различные явления российской жизни в целом или в региональном масштабе, столкнется с очевидной катастрофичностью процессов на территории бывшей Российской империи в 1917-1922 гг.