Игорь Нарский – Жизнь в катастрофе. Будни населения Урала в 1917-1922 гг. (страница 42)

Одной из проблем, с которыми население и власти на Урале сталкивались, начиная с 1917 г., стало дезертирство из армии. Бегство из армии, уклонение от воинской службы, укрывательство дезертиров приобрели на Урале характер массового явления, которое поступательно нарастало с перемещением в регион фронта гражданской войны. Беглецы из армии, часто вооруженные, создавали группы от трех-пяти до нескольких сот и более человек, которые терроризировали местное население и делали небезопасным занятием передвижение по дорогам. Уральские леса кишели дезертирами, превращая Урал в регион, где каждая дорога имела своих разбойников (подробнее см. в главе 3.2). Города были переполнены нищенствующими крестьянами — беженцами из голодных мест. Нищие вереницами тянулись из селения в селение. Чудовищных масштабов достигла детская беспризорность: в декабре 1922 г. только в Башкирии их численность оценивалась в 75-100 тыс. человек.[485]

Расширение слоя выброшенных на обочину, «поравнение» деревни на предельно низком уровне жизни, вымывание «буржуазных» слоев в производственной и культурной сферах — все это обнаруживает за вынужденной «урбанизацией» региона архаизацию социальной жизни. Плоды начавшейся в поздней Российской империи модернизации увядали на глазах.

 Необратимый распад общества задел как недавно обновленные, так и традиционные институты социализации. О том, что механизмы передачи опыта от одних групп к другим стали давать сбои, свидетельствует мрак, в который погрузились школьная система, учреждения внешкольного просвещения и церковная жизнь.

Материалы всеобщей переписи 1920 г. дают, казалось бы, основание для оптимистичной оценки прогресса школьного дела по сравнению с дореволюционным периодом. Так, в сельской местности Вятской губернии грамотность населения повысилась в 1912-1920 гг. с 23,5% до 30,9%, то есть более чем на четверть. Однако старые диспропорции в уровне грамотности мужчин и женщин сохранились: удельный вес грамотных среди мужской части населения был в четыре раза выше, чем среди женской (в 1912 г. соответственно 39,8% и 9,5%, в 1920 г. — 43,8% и 12,4%).[486]

О сохранении зияющих пробелов и очевидных диспропорциях системы образования свидетельствуют данные о состоянии грамотности в Пермской губернии в 1920 г. (табл. 41). Помимо серьезного разрыва в степени овладения грамотой мужским и женским населением заметен контраст между результатами школьного просвещения в городе и деревне — также одно из наследий старого режима. В городах, где школьная сеть была более разветвленной, меньшим был и отрыв уровня мужской грамотности от женской.[487] Бросается в глаза и разница между степенью распространенности элементарной образованности взрослого населения и детей школьного возраста. Обращает на себя внимание не только значительно больший удельный вес грамотных среди детей, но и выравнивание в распространенности начального образования у мальчиков и девочек, особенно в городах. И все же около половины детей в возрасте 8-15 лет оставались за пределами школьной системы, которая была не в состоянии осуществить большевистские проекты прыжка в общество всеобщей грамотности. И успехи, и названные диспропорции не следует ставить в заслугу советской власти, существовавшей на Урале, учитывая перерыв 1918-1919 гг., считанные месяцы. Состояние школьного дела можно с уверенностью отнести на счет структур народного образования последних лет существования монархии, через которые в губернии прошли десятки тысяч детей школьного возраста.

Новый советский порядок первоначально был занят другими проблемами и слишком слаб не только для того, чтобы преодолеть недостатки дореволюционных учреждений народного просвещения или предложить эффективную альтернативу, но и хотя бы сохранить прежние достижения на школьной ниве. В результате количество школ и обучающихся в них детей с 1914 по 1924 г. в стране сократилось соответственно на 16% и 10%.[488] Оглядываясь в конце 20-х гг. на результаты реализации декрета «О ликвидации безграмотности среди населения РСФСР», принятого в конце 1919 г., Н.К. Крупская — авторитетный знаток постановки школьного дела в первые годы советской власти — писала: «Всеобщее обучение больше проектировалось, чем осуществлялось. Получалась своеобразная стабилизация неграмотности».[489]

Состояние школьного дела в Вятской губернии в 1917-1919 гг. не вызывало у деятелей народного образования особых тревог. Количество школ увеличивалось, поток учащихся рос еще быстрее, создавая некоторые неудобства в организации учебного процесса в связи с переполненностью классов. С 1920 г. развитие стремительно пошло в обратном направлении: численность школ и учеников стала убывать, количество учителей, которых 1 декабря 1918 г. было 5,5 тыс. к 1 ноября 1920 г. сократилось до 5,1 тыс. человек, а к 1 января 1922 г. — до 4,4 тыс. (табл. 42).

Темпы разрушения школьной сети в Вятской губернии обгоняли общероссийский процесс: к началу 1922 г. количество школ было меньшим, чем накануне революции, на 1/3, учеников — почти на 1/5. Ухудшилось не только количественное, но и качественное состояние образовательных учреждений. В конце 1919 г. собственным зданием обладала лишь каждая четвертая школа (710 из 3210). Более трети школьных работников не имела преподавательского стажа. В 1919-1920 учебном году из 2163 единых трудовых школ I ступени вынужденные перерывы были отмечены в 1829 (84,5%). Общее количество пропущенных дней перевалило за 70 тыс., то есть более месяца на школу: почти 47 тыс. из них было связано с эпидемиями, более 10 тыс. — с недостатком топлива, почти 4 тыс. — с отсутствием школьных работников.[490] Из-за недостатка помещений в 1920 г. бывали случаи, когда две учительницы были вынуждены одновременно работать в одной классной комнате с тремя-четырьмя группами детей. Многие начальные школы закрывались из-за отсутствия учителей, топлива и отремонтированных зданий, в формально действовавших школах учебный процесс был фактически невозможен: совершенно не было бумаги, перьев и карандашей, часто даже букварей.[491]

Учебный процесс лихорадило не только от материальных сложностей, но и от вздорных мероприятий властей, успешно разрушавших сложившуюся образовательную систему в условиях, когда найти ей разумную замену было немыслимо. Попытка насадить грамотность чрезвычайными мерами не имела ни смысла, ни успеха. В 1920 г. во исполнение декрета «О ликвидации безграмотности...» повсеместно учреждались губернские, уездные и волостные чрезвычайные комиссии по ликбезу и пункты ликвидации неграмотности (ликпункты), обучение в которых приравнивалось к трудовой повинности. В попавшем в руки цензуры письме от 1 сентября 1920 г. из г. Слободского автор — по всей видимости, школьный учитель — с негодованием описывал результаты советских экспериментов в школьном деле:

«Представь, в Отд[еле] нар[одного] образования] нет ни ручек, ни перьев, ни карандашей, ни бумаги, ни книг, а начало занятий 15 сентября. Прошлый год они сдуру конфисковали все учебники, отобрав у школ и свалив их в амбар, части отправили на фабрику перерабатывать на бумагу, сразу хотят по-новому вести дело — без учебников и руководства. Все пошло назад, знания ребят понизились, родители недовольны и отдать в школу ребенка заставляет угроза лишить пайка того, кто не учится. Программа большая для 4 и 5 отделения, справимся ли — неизвестно».[492]

Однако даже приравнивание учебы в школе к трудовой повинности, как и всякое насилие, оказалось неэффективной мерой. В 1921-1922 гг. образовательная сеть продолжала деградировать и трещать по швам.

Аналогичными тенденциями отмечена эволюция школьного деле в Пермской губернии (табл. 43). В отличие от Вятской губернии, в Пермском крае образовательная система испытала оживление дважды: в 1918 и 1921 гг. В первом случае, при небольшевистских правительствах, это, возможно, было связано с попыткой реанимации земств. Хотя количество школ и учителей даже несколько сократилось, число учащихся возросло на 22%. Во втором случае рост количества школьников был еще большим — на 36%. Однако он был иллюзорным и краткосрочным. По другим источникам, на 1 октября 1921 г. в школах Пермской губернии училось значительно меньше детей (144 081).[493] К 1 апреля 1922 г. в связи с голодной трагедией число школ сократилось на 1/5, учеников — на 1/3. Разрушение школьной сети в губернии вписывается в общероссийский кризис институтов образования в начале НЭПа:

«Когда начался переход к новой экономической политике, было закрыто очень много школ, некоторые стояли нетопленные, неремотированные, учителя не получали жалованья. В результате наша молодежь росла безграмотной, число взрослых безграмотных все время пополнялось безграмотными из числа подростков».[494]

Таблица 42. Состояние школьной системы в Вятской губернии в 1918-1922 гг.

Таблица 43. Развитие системы образования в Пермской губернии в 1917-1922 гг.

Таблица 44. Динамика краж в Пермской губернии во второй половине 1921 г.[495]

Качество образовательного процесса необратимо понижалось. При росте числа начальных школ (I ступени) количество учреждений для более основательного образования (II ступени) [496] с 1921 г. неуклонно падало. Располагая лучшими зданиями, средние школы были вожделенным объектом выселения. Их численность в 1922 г. была ниже, чем в 1917 г., более чем в два раза, в три раза понизилось количество учащихся в них детей. Штат же учителей в 1919-1922 гг. стремительно разбухал, увеличившись в полтора раза. При этом качество образования катастрофически падало. В отчете о деятельности Отдела народного образования Пермского губисполкома в 1922 г. уровень учительских кадров был представлен в самом невыгодном свете: