Игорь Нарский – Жизнь в катастрофе. Будни населения Урала в 1917-1922 гг. (страница 41)

Доиндустриальный профиль социальной структуры уральского населения отразился на его профессиональном составе. Так, в 1920 г. 2/3 промышленных рабочих в Вятской губернии проживали в сельской местности, а всего среди самодеятельного населения губернии рабочие составляли 1,5% (среди населения старше 10 лет — 4%). В городах вятского Прикамья лишь 18,6% жителей старше 10 лет было занято в промышленности, чуть меньше — в торговле (16,8%), значительная часть горожан занималась сельским хозяйством (14,2%). Города, особенно в условиях деградации экономики, все в большей степени выполняли типичную для доиндустриальных обществ функцию административных центров: 1/3 их населения была занята в сфере управления. По сравнению с дореволюционным временем значительно сократилось количество хозяев, использующих наемную силу: в 1920 г. в городах Вятской губернии их было 0,3%, в сельской местности — 4,3%. По-прежнему 9/10 жителей губернии кормила сельскохозяйственная деятельность.[466]

О тенденции к архаизации городов в начале 20-х гг. свидетельствует некоторое снижение удельного веса рабочих среди самодеятельного городского населения Вятской губернии (с 21,8% до 17,2% за 1920-1923 гг.), существенное сокращение штата государственных служащих (на 1/4), почти двукратное уменьшение и без того малочисленной группы представителей свободных профессий (с 0,9% до 0,5%) и появление массовой безработицы (8,7%). При этом в связи с началом НЭПа несколько возросло количество хозяев, как использующих, так и не использующих наемную силу (с 19,1% до 23,9%). В поселках городского типа наблюдались иные тенденции: количество рабочих за три года выросло в полтора раза, их доля в населении — почти в два раза, а количество самостоятельных хозяев уменьшилось почти в три раза (в связи со снижением численности поселковых жителей на 1/3, удельный вес хозяев упал менее значительно — с 37,8% до 18,8%).[467]

Традиционалистским оставался профессиональный профиль жителей и других губерний Урала. Например, среди трудоспособного населения более развитой в промышленном отношении Челябинской губернии рабочие составляли в 1922 г. всего 7,5%, в то время как крестьянское население достигало 88,4%.[468]

Таблица 39. Удельный вес городского населения Урала в 1897-1916 гг. (%).[469]

Таблица 40. Состояние крестьянских хозяйств Челябинской губернии в 1920-1922 гг.[470]

Таблица 41. Грамотность в Пермской губернии в 1920 г. (%).[471]

Наряду с количественными изменениями социального состава уральского населения происходили и качественные трансформации отдельных общественных групп. Относительно хорошо известны процессы, происходившие в рабочей среде, поскольку история пролетариата была одним из приоритетных направлений советской историографии, пытавшейся доказать неизбежность социалистической революции в России. В годы Первой мировой войны количество горнозаводских и фабрично-заводских рабочих Урала возросло на 39%, причем 2/3 из них, как и до войны, были сконцентрированы на промышленных предприятиях Пермской губернии. Число горнозаводских рабочих Урала росло более быстрыми темпами, увеличившись за 1913-1917 гг. на 2/3. При этом удельный вес уральских рабочих в составе российского пролетариата почти не изменился (соответственно 42,1% и 43,2%).[472] Стремительный рост количества рабочих на Урале сопровождался усилением разнородности их социального состава за счет притока пришлых (в том числе эвакуированных из западных регионов) рабочих, военнопленных, женщин и подростков, усугубляя социальное напряжение в регионе. После войны и революции 1917 г. чужаки, которых на уральских заводах окрестили «военными трофеями», разбрелись по родным местам. На Урале остались коренные рабочие, намертво прикованные к заводам наличием имущества — дома и земельного участка.[473] Это повлекло за собой изменения настроения рабочих и облегчило ликвидацию советской власти на Урале. Правда, некоторые сдвиги в составе уральских рабочих, происшедшие в годы мировой войны, оказались необратимыми и проявлялись в последующее время все более явно. Так, в 1913 г. доля женщин и подростков до 18 лет на уральских заводах составляла всего 7%, в 1916 г. — 17%, а в 1921 уже доходила на ряде заводов до 30%.[474]

В целом же, в образе жизни рабочего Урала сохранялось полукрестьянское начало, доставлявшее властям немало хлопот. Как не без раздражения отмечалось в сводке Пермской губернской ЧК за второе полугодие 1919 г., «рабочий Пермской губернии не походит совсем на западного пролетария, это пришедший подработать крестьянин или же местный мелкий землевладелец. До коммунизма он еще не дорос, крепко держится за свое домообращенное[475] мизерное хозяйство...».[476]

В том же документе дана характеристика среднеуральского крестьянина, отражающая специфику земельных отношений в регионе: «Крестьянин Пермской губернии — не батрак, земли у него хватает и Советская власть ему дать еще не может, т.к. здесь помещичьего землевладения не было».

На Южном Урале до революции положение сельского населения было еще более благоприятным. В Оренбургской губернии из 6 млн. десятин пахотной земли 2/3 находилось в руках казачества. Доля крепких, «кулацких» хозяйств была почти вдвое выше, чем в Центральной России (20%): в среднем на двор приходилось 50 десятин, более 60% казачьих хозяйств владели наделами от 50 до 100 десятин, каждый 12-й двор располагал от 100 до 1000 десятин. Правда, засевалась далеко не вся земля: четвертая часть хозяйств засевала до 5 десятин, почти половина — до 15 десятин.[477]

Подрыв крестьянского хозяйства в годы революции и гражданской войны отразился на социальном составе сельского населения и проявился в нарастающем, особенно в 1920-1922 гг., обнищании крестьянства. Массовая бедность, как центральный признак доиндустриального общества, стала ощутимой явью, знаменуя, тем самым, архаизацию общественных отношений.

Так, в Челябинской губернии крестьянство и казачество оказались потерпевшей стороной в революции. Тем не менее, еще в 1920 г. материальное положение населения деревни и станицы, если судить по размеру обрабатываемых земельных участков, было довольно дифференцированным: примерно половина всех хозяйств (51,6%) засевало от 3 до 10 десятин земли. Беспосевных хозяйств было 8,7%, примерно пятая часть дворов использовала под посев от 10 до 30 и более десятин. В 1922 г. эта крепкая часть крестьянства практически исчезла. Количество хозяйств, использующих наемную силу, сократилось в пять раз, число наемных работников — в 10 раз. Доля беспосевных хозяйств выросла незначительно (до 12,2%), зато основной категорией стали дворы, засевающие до 3 десятин земли (72,4%), причем половина из них — менее десятины (табл. 40). Уральское бюро ЦК РКП(б) характеризовало основную тенденцию развития деревни как «уравнение» крестьянских хозяйств, которое «...произошло за счет сокращения середняцких и кулацких хозяйств. Процент последних (кулацких) остался очень незначителен. Большинство из них (кулацких) было доведено до уровня середняцкого хозяйства, а последние — бедняцкого. Увеличение количества беспосевных свидетельствует... о том, что часть бедняцких хозяйств окончательно экономически пала».[478]

Следствием разрушения экономики и обнищания населения стал рост удельного веса маргинальных слоев общества как в городе, так и в деревне. По далеко не полным сведениям областной биржи труда, на Урале в июне 1918 г., в период падения советской власти, насчитывалось 25 тыс. безработных, среди которых преобладали чернорабочие (40%), около трети были бывшими торговыми и конторскими служащими, 15% составляли квалифицированные рабочие.[479] В Челябинской губернии за август-октябрь 1919 г., сразу после возвращения большевиков, было зарегистрировано 6760 безработных, треть которых состояла из чернорабочих, четвертая часть — из конторских и иных служащих.[480] В 1922 г. контингент безработных в Вятской губернии в связи с сокращением штата государственных служащих и предприятий состоял в основном из чернорабочих и советских служащих.[481] В следующем году каждый одиннадцатый самодеятельный житель городов вятского Прикамья был безработным.[482]

Рост безработицы наблюдался повсеместно. В Челябинской губернии, например, в течении ноября-декабря 1921 г. отделом труда были зарегистрированы 21,5 тыс. безработных — жертв 50-процентного сокращения штатов. В эту цифру не вошло большое количество людей, разъехавшихся из городов губернии до регистрации. Из учтенных безработных к середине января 1922 г. удалось отправить на работу около 2/3, остальные были оставлены на произвол судьбы, и можно только предполагать их трагическую участь в условиях голодной катастрофы.[483] В апреле 1922 г. их количество увеличилось до 25-30 тыс. человек. В зимние месяцы 1921-1922 гг. на учете в Екатеринбургской губернии было 56 тыс. безработных, в Пермской — около 10 тыс., в Уфимской — около 5 тыс., в Оренбургской — 12 тыс. Параллельно с увольнениями государство пыталось централизованно перераспределить высвобождавшиеся рабочие руки, в том числе направить часть из них в Донбасс, однако стремления к выезду с голодного Урала на не менее голодную Украину безработные не проявляли.[484]