Игорь Нарский – Жизнь в катастрофе. Будни населения Урала в 1917-1922 гг. (страница 30)

Последствия крестьянских настроений горожане вскоре испытали на собственном желудке. В мае 1918 г. ВЦИК опубликовал декрет о продовольственной диктатуре, который причудливо соединил в себе представления большевиков о социалистическом переустройстве и реакцию на горькую российскую реальность, в которой большевистскому государству не оставалось ничего иного, как ужесточить продовольственную линию царского правительства 1916 г. и Временного правительства 1917 г. [317] Когда деревня снова столкнулась с твердыми ценами в сочетании с новыми явлениями — хладнокровной беспощадностью продотрядов и доносительством возникших летом 1918 г. комитетов бедноты, терпение крестьян лопнуло: крестьянские восстания со скоростью степного пожара распространились по всему Уралу, способствуя очередной смене власти — на этот раз антисоветскими режимами.

В июле 1918 г. сменившие большевиков в Сибири и Поволжье Временное сибирское правительство и Комуч приняли законы о возвращении имений прежним владельцам. Временное областное правительство Урала заняло более осторожную позицию. Согласно пункту 11 принятой 19 августа 1918 г. декларации земля должна была оставаться в руках фактических пользователей до разрешения аграрного вопроса Учредительным собранием. Первоначально левое крыло в правительстве пыталось даже трактовать эту норму расширительно, подразумевая под «землями сельскохозяйственного назначения» не только помещичьи имения, но и горнозаводские земельные и лесные дачи, натолкнувшись, правда, на несокрушимое противодействие справа.[318] Сменивший уральское областничество колчаковский режим в декларации от 8 апреля 1919 г. согласился с правом временного использования захваченных земель с перспективой справедливого распределения, но вместе с тем признал недопустимыми и уголовно наказуемыми дальнейшие захваты. Окончательное решение земельной проблемы откладывалось новым правительством, как и предыдущим, до созыва всероссийского форума учредительного характера — Национального собрания. Декларация имела явные антиобщинные интонации, предполагая превращение земли в товар, а также возвращение отнятого крестьянским обществом у хуторян и отрубников.[319]

Гораздо большее впечатление, чем попытки нормативного регулирования земельного вопроса, производила на крестьян практическая линия антисоветских правительств в отношении деревни, которая оставалась неизменной: в условиях гражданской войны ни один режим, вне зависимости от его политической окраски и заявленных целей, не мог обойтись без чрезвычайных мероприятий — контрибуций, конфискаций и повинностей, помноженных на своеволие и злоупотребления военных и гражданских властей и отдельных их представителей.

Не лучшие впечатления выносили крестьяне от знакомства с властью на территориях, контролируемых большевиками. В октябре 1918 г. советское государство предприняло, правда, безуспешную, попытку ввести постоянный натуральный единый чрезвычайный налог, по которому на Вятскую губернию, например, было запланировано 300 млн. пудов продовольственного и фуражного зерна. В следующем году размер продразверстки был снижен до 30 млн. пудов. Однако и эта цифра, исходившая не из возможностей преимущественно потребляющей, а не производящей сельскохозяйственную продукцию губернии, но из потребностей государства, ложилась на вятское крестьянство тяжким бременем.[320]

Гражданская война оказалась для уральской деревни одним из самых крутых трамплинов в пропасть. В 1919 г. посевная площадь на Урале сократилась по сравнению с 1917 г. на 19%, поголовье лошадей — на 16%, крупного рогатого скота — на четверть. Прямой материальный ущерб сельскому хозяйству Урала от гражданской войны оценивается советской историографией, предъявлявшей счет исключительно колчаковскому режиму, в 232 млн. золотых рублей.[321]

Впрочем, симптомы запустения были видны невооруженным глазом значительно ранее. В сентябре 1918 г., в Оренбуржье наблюдалось вызванное недостатком рабочей силы и орудий труда ухудшение обработки земли. Некогда тучные поля засорились, пырей душил хлеб. По окончании боевых действий на Урале деревни стояли разоренные уходящими и приходящими войсками, десятки тысяч десятин земли стояли неубранные.

Между тем, надорванная всевозможными поборами, мобилизациями и повинностями времен гражданской войны деревня и после ее окончания оставалась объектом государственного вымогательства и террора. К уральскому сельскому населению был применен декрет о разверстке от 11 января 1919 г., предполагавший, в отличие от декретов 13 мая и 30 октября 1918 г., при изъятии у крестьян сельскохозяйственных продуктов исходить не из имеющихся у них запасов, а из государственных потребностей.[322] Наказания за уклонение от разверстки мало чем отличались от санкций периода войны:

«Сельские хозяева, не сдавшие к установленному сроку причитающееся с них количество хлебофуража, подвергаются безвозмездному принудительному отчуждению обнаруженных у них запасов. К упорствующим из них и злостно скрывающим свои запасы применяются суровые меры, вплоть до конфискации имущества и лишения свободы по приговорам народного суда».[323]

Несмотря на грозный тон большевистских распоряжений, формирующийся на ходу аппарат новой власти на Урале был не в состоянии претворить их в жизнь. Продразверстку 1919-1920 гг. выполнить не удалось. Было собрано от 94,1 % запланированного в Екатеринбургской губернии до 46,5% в Уфимской. В Пермской и Челябинской губерниях разверстка была выполнена чуть более, чем наполовину.[324]

В 1920 г. состояние уральского сельского хозяйства и государственные требования к деревне пришли в еще большее противоречие. По предварительной оценке Челябинского губернского статистического бюро, основанной на размерах посевной площади, в 1920 г. следовало ожидать в 2-2,5 раза меньшего урожая, чем среднегодовой урожай 1906-1914 гг. Однако и такой прогноз, по мнению специалистов-статистиков, был слишком оптимистичным. Они полагали, что «полученная величина урожая может оказаться в действительности еще меньшей, т. к. при выводе урожая совершенно не учтены погибшие посевы и поврежденные кобылкой, пиявицей и засухой».[325] Между тем, в Челябинской губернии в 1920 г. хороший урожай пшеницы ожидался всего на 2,4 млн. десятин земли, средний — на 4,8 млн., плохой — на 2,9 млн.; на 0,3 млн. десятин посевы погибли.[326] В связи с катастрофическим сокращением посева, в Челябинске в апреле 1920 г. в спешном порядке была создана губернская чрезвычайная комиссия посевной площади. Как следует из ее названия, в ее задачу входило расширение площади посева по сравнению с предыдущим годом. В нее вошли представители основных советских ведомств губернского масштаба, имевших отношение к земледелию и его плодам: губземотдела, губпродкома, губсовнархоза, губпродштаба. Председателем назначался заведующий губземотделом. По такой же схеме должны были создаваться уездные чрезвычайные комиссии.[327] Несмотря на неблагоприятный для сельского хозяйства год, на Челябинскую губернию были наложены 23 разверстки, главными из которых были хлебная (10,3 млн. пудов), мясная (94 тыс. голов крупного рогатого скота и 284 тыс. баранов), масляная (123 тыс. пудов), картофельная (1 млн. пудов), яичная (14 млн. штук), разверстка на птицу (60 тыс. пудов). Помимо них сельское население должно было сдать определенное количество кожи, льна, копыт, волос и шерсти, капусты, лука, моркови, огурцов, помидоров и т.д.[328]

Кричащее несоответствие запланированной в 1920 г. продразверстки реальному положению вещей наблюдалось и в других частях Урала. В начале 1921 г. в Башкирский обком РКП(б) по этому поводу поступило письмо коммунистов-башкир, выражавших тревогу из-за несообразности политики продовольственных изъятий в деревне. При планировании продразверстки 1920 г. власти исходили из посевной площади в 602 тыс. десятин и урожайности в 40 пудов с десятины. Реально же средний сбор хлебов с десятины был всего 20 пудов, а засеяно было 567 тыс. десятин. Следовательно, урожай составил вместо прогнозируемых 24 млн. пудов всего 13,4 млн. После вычетов необходимого на собственное потребление населением и обсеменение полей 1921 г., по расчетам властей, должен быть остаться излишек 3,8 млн. пудов, исходя из чего наркомпрод назначил на 1920 г. разверстку в 3 млн. пудов. Реально же губернии на внутреннее потребление не хватало 4,2 млн. пудов хлеба, несмотря на что к 10 января 1921 г. по продразверстке было собрано 1,9 млн. пудов. Причем при ее планировании и при сборе не были приняты во внимание необходимые отчисления на прокорм скота. Авторы письма пришли к безрадостному выводу: «...разверстка задела полупролетарские и даже пролетарские массы, ибо из вышеприведенных цифровых данных ясно видно, что фонда на прокормление бедного населения не оставлено ни одного пуда, чем и нарушается основа продовольственной политики».[329] В Екатеринбургской губернии в 1920 г. из 26,3 млн. пудов собранного зерна было изъято 10,7 млн. (41%).[330] Таким образом, в 1920 г. закладывались основы для голода 1921-1922 гг.

Контраст между возможностями ослабленной деревни и запросами неокрепшего пока государства породил массовые крестьянские возмущения рубежа 1920-1921 гг., поставившие под сомнения будущее не только политики «военного коммунизма», но и самого коммунистического режима. Для получения доступа ко все уменьшающемуся в объемах продовольствию, государству пришлось искать другие средства.