Игорь Нарский – Жизнь в катастрофе. Будни населения Урала в 1917-1922 гг. (страница 29)

К концу 1922 г. панорама разрушения сельского хозяйства Башкирии стала еще более ужасающей. За 1920-1922 гг. оно недосчитало 82952 хозяйств, или 16,5%, «совершенно стертых с лица земли». На одно хозяйство в среднем приходилось лишь 0,7 лошади, 0,8 коровы, 1,4 овцы. Средняя площадь посева сократилась с 3,5 до 2 десятин на крестьянский двор. Удельный вес безлошадных хозяйств подскочил с 18% до 43,5%, бескоровных — с 15% до 32,4%, безинвентарных — с 16% до 23,5%.[306] Посев ржи в Большой Башкирии за два года сократился более чем в 2,5 раза, посев пшеницы — в 3,5 раза, количество лошадей — более чем вдвое, овец — более чем в четыре раза, свиней — в 10 раз.[307]

Беспримерный крах сельскохозяйственного сектора уральской экономики заставляет обратиться к выявлению его причин. «Вытягивание» из сложно спутанного клубка факторов отдельных из них носит, естественно, искусственный характер и служит удобству исследовательской работы с определенным ущербом — надеюсь, несущественным — восстановлению хитросплетений причинно-следственных связей. Условно можно выделить следующие отрицательно влиявшие на положение сельского хозяйства факторы: многократную смену власти; спровоцированный слабостью государства долгожданный крестьянский «черный передел»; реквизиционную политику различных режимов, вызванную чрезвычайной обстановкой мировой войны, революции и гражданской войны. Все эти явления лежат в политической, а не экономической сфере, что еще раз подтверждает ведущую роль политики в рассматриваемый период и пассивное реагирование экономики на ее повороты.

 Отдельные компоненты негативного политического воздействия на аграрный сектор прослеживаются еще накануне революции, но их слаженный ансамбль зазвучал в полный голос в 1917 г. За размыванием в годы Первой мировой войны рынка продукции массового спроса и ростом, вследствие этого, инфляции последовало нежелание крестьян продавать хлеб. Его дефицит вызвал государственные меры по регулированию цен, а введение в 1916 г. твердых цен на хлеб лишь усугубило стремление крестьян придержать его. Замкнулся порочный круг, из тесных рамок которого не смогло вырваться и Временное правительство. В марте 1917 г. оно издало постановление «О передаче хлеба в распоряжение государства», продолжившее практику царского режима. В соответствии с ним устанавливались порайонные твердые цены на зерновые культуры и хлебные продукты. Усилились обязательные изъятия из сельского хозяйства в пользу армии. Если по разверстке 1916 г. Вятская губерния должна была поставить 50 тыс. голов скота, то в 1917 г. — 202 тыс. голов крупного рогатого скота и 158 тыс. свиней.[308]

Государственная монополия на право распоряжаться хлебом оказалась неуспешной, как из-за сопротивления крестьянства и новых представительств его интересов, так и по причине недостатка у государства сил для ее последовательной реализации.[309] Крестьяне на сельских сходах и крестьянских съездах отказывались передавать хлеб государству и даже обсуждать сам вопрос об этом, а если и отдавали часть своих запасов, то исключительно в виде добровольных пожертвований на нужды армии. Не помогло и августовское постановление Временного правительства «Об изменении и дополнении состава статей постановления о передаче хлеба в распоряжение государства», вдвое повысившее твердые цены на зерновую продукцию. На протяжении 1917 г. монополия оставалась частичной, с сохранением свободной торговли хлебом. При этом свободный рынок хлебов сжимался, подобно шагреневой коже. Нехватка хлеба на Урале стала ощутимой весной-летом 1917 г., а в августе Пермская губерния впервые столкнулась с острым продовольственным кризисом. Осенью, несмотря на лучший, по сравнению с 1916 г., урожай, голодало население 28 губерний и областей страны.

С падением старого режима деревня заволновалась. Стихийное захватное движение, не наталкиваясь на сколько-нибудь энергичную ответную реакцию со стороны новой власти, быстро распространялось и приобретало организованные формы. Возникавшие с марта 1917 г. земельные комитеты, а затем и волостные Советы поздней весной, в разгар посевной кампании, фактически начали передел земли, объявляя о переходе земельных и лесных угодий в их собственность. Одновременно — с апреля по июнь — участились случаи столкновения общинников с хуторянами и отрубниками: сельские сходы принимали решения о конфискации и распашке отрубных участков. Все эти действия осуществлялись вопреки решениям ведомых эсерами высоких крестьянских форумов губернского уровня. Так, 1-й Пермский губернский съезд Советов крестьянских депутатов в мае 1917 г. призвал бороться с попытками самочинного разрешения земельного вопроса на местах.

Среди различных форм крестьянских акций преобладали традиционные действия. На Урале в 1917 г. лидировали захваты пашен, лугов и лесов (34% всех крестьянских эксцессов с марта по октябрь), за ними следовали погромы имений, массовые порубки лесов и потравы лугов (31%). Борьба против хлебной монополии и проведения переписей населения, известная с предреволюционного времени, занимала довольно скромное место в арсенале крестьянского протеста (21%). Совершенно новые формы крестьянской активности, рожденные реальным безвластием государства в 1917 г. — запрет со стороны крестьянских обществ на продажу и рубку леса помещиками и заводами (5%), насильственная смена органов власти и арест администрации (6%), отказ от выборов (3%) — использовались крайне редко. Показательно, что волны крестьянского возбуждения явно не зависели от успеха или неуспеха партийной агитации: их всплески отмечаются в мае и особенно в сентябре — перед началом и по окончании сельскохозяйственного сезона, когда вопрос о разделе становился особенно актуальным и/или у крестьянина появлялось свободное время для участия в его решении. На Урале почти треть всех крестьянских волнений 1917 г. (184 из 603) пришлось на сентябрь.[310]

В регионах со смешанным составом населения борьба за землю усугублялась национальной неприязнью, замешанной на последствиях колонизации земель коренных жителей пришлым, преимущественно русским населением. Так, еще в апреле 1917 г. губернский съезд мусульман в Уфе выдвинул требование «Башкирия для башкир», что фактически означало призыв к ревизии поземельных отношений и выселению пришлого крестьянства из пределов как минимум Уфимской губернии.[311]

«Черный передел» пошел полным ходом после прихода к власти большевиков, позиции которых зимой 1917-1918 гг. были слишком слабы, чтобы не принять его, несмотря на явный эсеровский привкус этой акции. Крестьянская революция протекала на Урале с особенностями, порожденными спецификой поземельных отношений в регионе. По мнению Е.П. Редаковой, выводы которой о динамике аграрных преобразований в Шадринском уезде Пермской губернии позволительно экстраполировать на Урал в целом, она проходила не в три этапа, как в Европейской России (ликвидация помещичьего землевладения в конце 1917 - весной 1918 г.; острая борьба с кулачеством с весны 1918 по весну 1919 г.; завершение раздела, стабилизация землевладения и нивелировка крестьян весной 1919 - весной 1921 г.), а в два. На первом этапе (весной 1918 г.) было начато перераспределение земель наиболее состоятельной, «кулацкой» части деревни, прерванное на год гражданской войной. Затем, в 1920-1922 гг., произошел уравнительный передел земли — «поравнение земли на каждую живую душу». Социалистические хозяйства, возникавшие в Центральной России на базе бывших помещичьих имений с 1918 г., на Урале появились лишь в 1920 г.[312]

В Уфимской губернии передел земли сопровождался нагнетанием национальной нетерпимости. Прошедший в декабре 1917 г. в Оренбурге, вдали от советской диктатуры, 3-й Всебашкирский курултай, помимо прочих решений, постановил выселить из пределов Башкирии русских крестьян, поселившихся на ее территории после 1898 г.[313] С большими проблемами, вызванными запутанностью аграрных отношений в башкирском Приуралье, столкнулись господствовавшие там в это время большевики:

«...деревня к этому времени представляла из себя настоящее взбаламученное море. Сложные земельные отношения в Башкирии, с их формой владения в качестве вотчинников, припущенников, поселенцев, выселенцев, заводских земель и так далее, и так далее, не могли быть разрешены более или менее однообразно даже в пределах одной губернии или уезда и часто разрешались в переживаемый период поножовщиной».[314]

Однако результаты долгожданного «черного передела» на основах общинной уравнительной справедливости оказались мизерными. Российский крестьянин, мечтавший в течении десятилетий получить за счет ликвидации крупного частного и государственного землевладения дополнительно по 5-15 десятин земли, получили в среднем по 0,4 десятины: благодаря передаче крестьянам 21,2 млн. десятин земли, из которых 2/3 уже арендовались ими, средний общинный надел вырос с 1,9 десятины до 2,3. Половина российских общин вообще не получила прирезанной земли.[315]

На Урале, где помещичье землевладение было менее развито, чем в других регионах Европейской России, прирезка оказалась еще менее щедрой. В Пермской губернии после передачи крестьянам помещичьих земель надел на едока вырос к весне 1918 г. в среднем с 1,9 до 2,1 десятин, в Уфимской — с 2 до 2,2, на территории будущей Челябинской губернии — с 5,4 до 6 десятин.[316] Поскольку уральские крестьяне были в целом лучше обеспечены землей, чем в Центральной России, то при ее уравнительном распределении середняки не только не получили дополнительных участков, но и теряли часть земли. Поэтому у крестьян Урала не было достаточно весомых оснований поддерживать советскую власть и сдавать ей хлеб по твердым ценам.