Игорь Нарский – Жизнь в катастрофе. Будни населения Урала в 1917-1922 гг. (страница 31)

 Выход из тупика был, как казалось, найден весной 1921 г. в политике перехода от внеэкономических методов регулирования сельскохозяйственного производства к рыночным.[331] Решения X съезда РКП(б) в марте 1921 г. были воплощены в «Постановлении ВЦИК о замене продовольственной и сырьевой разверстки натуральным налогом» от 21 марта и ряде других актов. Налог должен был быть меньше прежнего, разверсточного обложения (240 млн. пудов вместо 423 млн. на 1921/22 г.) и исчисляться из минимальных потребностей армии и неземледельческого населения; при его взимании предполагалось переориентироваться с необоснованных запросов государства на реальные возможности крестьянских хозяйств. О его размере крестьяне должны были оповещаться до начала весенних полевых работ, чтобы сельское население имело стимулы к расширению производства. Остающимися у крестьян после уплаты налога запасами они могли свободно распоряжаться по своему усмотрению.[332] Задачи нового экономического курса в постановлении были ясно обозначены:

«Для обеспечения правильного и свободного ведения хозяйства на основе более свободного распоряжения земледельца продуктами своего труда и своими хозяйственными средствами, для укрепления крестьянского хозяйства и поднятия его производительности, а также в целях точного установления падающих на земледельцев государственных обязательств разверстка как способ государственных заготовок продовольствия, сырья и фуража заменяется натуральным налогом».[333]

Реализация этих задач оказалась, однако, отнюдь не простым делом. На пути претворения НЭПа в жизнь встали труднопреодолимые препятствия — наследие разверсток прежних лет, обобравших крестьян до нитки, помножилось на неурожай 1921 г. и негибкость государственного аппарата, проводившего «новую экономическую политику» старыми, «военно-коммунистическими» методами.

В 1921 г. природа сыграла с Советской Россией злую шутку, словно бы демонстрируя большевистскому режиму ограниченность человеческих возможностей самонадеянно планировать социальную деятельность. По официальным данным, из 50 млн. десятин посевной площади РСФСР засуха охватила 20 млн. Голодающими были признаны 22 млн. человек из 110 млн. жителей республики.[334] На Урале из-за неурожая 1921 г. голодало население Башкирии, Вотской автономной области, ряда уездов Челябинской, Оренбургской, Пермской, Екатеринбургской и Вятской губерний. В декабре 1921 - январе 1922 г., когда голод еще только набирал обороты, в Пермской губернии голодало 300 тыс. человек, в Екатеринбургской — 313 тыс., в Челябинской — 700 тыс., в Уфимской — 1218 тыс. [335] Голод в Поволжье вызвал поток беженцев на соседние уральские территории, еще более обострив и без того тяжелое положение. Областное Уральское партийное совещание 1922 г. в одной из своих резолюций ретроспективно оценивало последствия голода и намечало меры по его преодолению следующим образом:

«1. Империалистическая и гражданская война и голод 21 года привели к полному расстройству сельского хозяйства на Урале.

а) Сокращение посевной площади до 1/3 от мирного времени.

б) Сокращение как рогатого скота, так и особенно рабочих лошадей (на 43% от мирного времени).

в) Абсолютному сокращению сельскохозяйственного населения Урала (около 10%), и Урал из производящего района превратился на ряд лет в потребляющий.

2. Этот факт тягчайшим образом отражается на всех сторонах хозяйства Урала. При той исторически сложившейся связанности рабочего населения с сельским хозяйством и при зависимости уральской металлургии, построенной на развитии массовых древозаготовительных операций, целиком связанных использованием крестьянской силы и крестьянской лошади, от крепости сельского хозяйства, от величины конского состава зависит нормальное развитие этой операции.

Поэтому, в интересах восстановления, в первую голову, крупной промышленности Урала необходимо добиваться:

1. Расширения посевной площади в 22 году хотя бы до цифры 21 года.

2. Перевод в 23/24 году из потребляющего района в район самопрокармливающийся.

3. Максимально возможное усиление конского состава хозяйства Урала».[336]

В Вятской губернии, административно не входившей в это время в состав Уральской области, валовый сбор ржи в 1921 г. составил всего 10,8 млн. пудов, овса — 7,7 млн. пудов, в то время как потребность населения в хлебах была значительно выше — соответственно 21,8 и 9,1 млн. пудов. Взять недостающие миллионы пудов зерна было негде — разверстка прошлого года вытянула из крестьян последние запасы. К концу ноября 1921 г. 834 тыс. жителей губернии нуждались в притоке продовольствия со стороны, их удельный вес в Советском уезде достигал 73%, в Уржумском — 92%. Из последнего, наиболее пострадавшего от засухи, крестьяне стали разбегаться еще летом 1921 г. Как сообщалось в прессе, «дома крестьянами покидаются, скот продается и жители бегут, не разбирая куда, лишь бы спастись от голодной смерти».[337]

Средний Урал, пострадавший от неурожая 1921 г. неравномерно и в меньшей степени, чем Южный Урал, испытывал, тем не менее, немалые сложности с хлебопродуктами и фуражом. В 1921 г. от засухи, саранчи и градобития погибло 203 тыс. десятин посева (23,4%) — от 12,5% в Шадринском до 49% в Каменском уезде. В результате обеспеченность населения хлебом оказалась мизерной: на одного едока приходилось всего 0,18 десятин урожайной земли, на одну лошадь — 0,7 десятины[338] С осени 1921 г. до 1 апреля 1922 г. поголовье скота в голодающих волостях Екатеринбургской губернии сократилось с 358 тыс. до 80,7 тыс. Деградация скотоводства была связана не только с бескормицей и отсутствием хлебопродуктов, но и с яловостью скота, достигшей 75-80%. В Каменском уезде 1 бык приходился на 351 корову, в Нижнетагильском — на 1023.[339] Посевного материала в уездах имелось от 27% в Каменском до 67% в Камышловском, что обусловило сокращение в 1922 г. посевных площадей более чем вдвое.[340] К лету 1922 г. в губернии голодало до 50% населения, в большей степени страдая от голодного бедствия в Екатеринбургском, Каменском и Красноуфимском уездах (табл. 19). Двумя месяцами позже, по данным Екатеринбургского губпомгола, голодало уже 731 859 человек (из них более половины — дети), или 67% жителей губернии.[341]

Немногим лучше было положение сельского хозяйства и населения в Пермской губернии. С октября 1921 г. по март 1922 г. количество голодающих возросло со 154 тыс. до 426 тыс. человек.[342] В августе 1922 г. голодало уже 658 тыс. человек, или 35,3% населения губернии. Наиболее пострадали южные уезды — Сарапульский, Осинский, Оханский. Количество хозяйств сократилось с 315,7 тыс. до 308,6 тыс., поголовье рабочих лошадей — почти на 40 тыс., крупного рогатого скота — почти на 150 тыс. [343]

В более пострадавшей Челябинской губернии посевная площадь в 1922 г., согласно июньской переписи населения, сократилась в два раза, или до 43% от необходимой для прокормления и обсеменения: «Среднее крестьянское хозяйство из крепкого и мощного превратилось в маломощное, малопосевное и нередко безлошадное и бескоровное».[344] В губернии почти не осталось племенного скота. Из-за истребления производителей яловость достигла опасных размеров. В Златоустовском уезде осталось всего 127 быков, на каждого из которых приходилось по 190 коров — втрое выше нормы.[345] В особенно бедственном положении оказался казачий Верхнеуральский уезд, в котором посевная площадь под пшеницу и рожь сократилась с 1916 г. в 56 раз и на десятину приходилось пять-шесть едоков.[346]

Неурожай болезненно коснулся и Оренбургской губернии, в которой он принял менее острый, но затяжной характер. Во время голода 1921-1922 гг. Оренбуржье лишилось 75% скота и инвентаря. В 1922 г. в Оренбургской губернии было 12 тыс. хозяйств без посева, 40 тыс. — без рабочего скота, 28 тыс. — без инвентаря, 14 тыс. — со сбором зерна на душу менее 4,5 пудов. Более 30 тыс. хозяйств были заброшены — их владельцы выбыли из губернии или вымерли. В конце 1922 г. голодало 115 тыс. человек, 12 тыс. детей были беспризорными.[347] С октября 1921 г. по август 1922 г. среди голодающего населения было распределено более 0,5 млн. продуктовых пайков, однако они не были в состоянии удовлетворить спрос. Из необходимых 988 тыс. пудов хлеба было получено лишь 19,8 тыс., из 988 пудов мяса — 5,8 тыс., из 494 тыс. пудов картофеля — 6,5 тыс., из 132 тыс. пудов соли — 0,4 тыс. пудов.[348]

Наибольшие беды от неурожая 1921 г. испытала Башкирия, в которой признаки голода обозначились уже в мае, поскольку погибло 34% озимых, а площадь посева сократилась на четверть по сравнению с 1920 г. Но к июню всходы погибли на 3/4 засеянных полей, охваченных засухой. Никакого урожая не дали 371 тыс. десятин, а средний урожай на основных засеянных площадях не дотягивал и до 6 пудов с десятины, вследствие чего валовый сбор хлебов на каждого жителя Башкирии составлял менее 15 кг. В ноябре 1921 г. на территории бывшей Уфимской губернии голодали 61% жителей (от 34% в Златоустовском уезде до 93,4% в Белебеевском), в августе 1922 г. — 73% населения. Небывалый неурожай в сочетании с жестокими изъятиями продразверсток 1919-1920 гг., антикрестьянским террором зимой 1920-1921 гг. и проведением, несмотря на безнадежное положение крестьян, кампании по сбору продовольственного налога осенью 1921 г. привел к тому, что из 1 249 539 человек, проживавших в это время в Малой Башкирии, зимой 1921-1922 гг. голодало 1 099 630 (88%), в том числе 500 414 детей. Между тем, государственные столовые и питательные пункты АРА в апреле 1922 г. могли кормить лишь 409 390 человек. Это означало, что более 690 тыс. человек в Башкирии были обречены на голодную смерть, которая к лету 1922 г. настигла 2/3 из них. Летом 1922 г. ежемесячная смертность от голода в Башкирии балансировала между 5 и 6 тыс. человек.[349] Именно в Башкирии зарегистрированы наиболее частые, по сравнению с другими частями Урала, случаи каннибализма и массового трупоедства.[350]