Игорь Нарский – Жизнь в катастрофе. Будни населения Урала в 1917-1922 гг. (страница 32)

Голодная трагедия в Башкирии в очередной раз вызвала у сторонников башкирской автономии всплеск земельного шовинизма. В марте 1922 г. ЦИК БАССР издал ряд приказов — «О земельных захватах», «О запрещении самовольных переселений», «О порядке внутринадельной аренды», — которые шли вразрез с земельным законодательством РСФСР. В них объявлялось о запрещении переселений в БАССР с других территорий, о немедленном выселении и конфискации имущества граждан, поселившихся в Башкирии в течении 1921 г., о возвращении коренному населению всех земель, захваченных переселенцами с 1 марта 1917 г. В апреле 1922 г. эти распоряжения ЦИК БАССР, чреватые обострением конфронтации между башкирами, татарами и русскими, были отменены президиумом ВЦИК.[351]

Голодная катастрофа зашла настолько далеко, что выйти из нее без помощи со стороны ни население, ни государство были не в состоянии. В июле-августе 1921 г. ВЦИК принял решение о создании на местах комиссий помощи голодающим (помгол). Летом того же года на Урале, как и в других регионах, были учреждены губпомголы. Однако у государства не хватало средств, чтобы обеспечить экстренные действенные меры по обузданию голода. Москва, крайне неохотно признавая одну губернию за другой частично или полностью голодающей, вынуждена была, вопреки принципам классовой борьбы, допустить к участию в преодолении голода российскую и зарубежную общественность. Летом 1922 г., когда деятельность иностранных организаций развернулась в полном объеме, они кормили ежедневно 14 млн. человек (в том числе АРА — 11 млн.).

Зато немало усилий было приложено большевистским режимом к тому, чтобы собрать с полумертвой деревни продналог, который и по структуре, и по методам сбора первоначально мало чем отличался от продразверстки.[352] В 1921 г. в продналог сначала были включены зерно, картофель, масличные культуры, а затем яйца, молочные продукты, шерсть, табак, сено, фрукты, мед, мясо, сыромятные кожи — всего до 15 видов продуктов, то есть практически весь ассортимент разверсток.[353] Вопреки задачам, заявленным в постановлении ВЦИК от 21 марта 1921 г. о замене разверстки налогом, продналог был, во-первых, в первый год НЭПа в ряде регионов выше, чем разверстка. В Вятской губернии он составлял, например, 10% от валового сбора сельскохозяйственных продуктов, в то время как разверстка в потребляющих губерниях в среднем составляла 8,4% урожая.[354] К тому же в условиях неурожая 1921 г., снимая обязательство по уплате налога с отдельных уездов частично пострадавших областей, государство могло не снижать общий объем налога с губерний, как и произошло с Вятской губернией в 1921 г. Тяжелее разверстки налог 1921 г. был на Урале в ряде уездов Екатеринбургской губернии. Так, в Шадринском уезде было собрано 982 335 пудов, или 45% урожая, в Камышловском и Ирбитском уездах — 34%. Сбор продналога шел полным ходом, несмотря на то, что валовый сбор 1921 г. на душу в Шадринском уезде составлял всего 7,5 пудов, в Камышловском — 10,3 пуда, или в полтора-два раза ниже годовой прожиточной нормы.[355]

Во-вторых, благодаря натуральному характеру налога и множеству его составляющих, крестьяне не могли знать об общей сумме налога весной 1921 г., за исключением объема хлебного налога. Подготовка и обнародование постановлений правительства о размерах налогов по отдельным категориям растянулись с марта по сентябрь 1921 г. По многим видам продукции размер налога мог быть установлен лишь летом — по видам на урожай в различных регионах.

Наконец, сама организация сбора проводилась по образцам времен «военного коммунизма», с жесткими судебными и административными санкциями, с обременительными, если не разорительными, денежными штрафами. В июле 1921 г. циркуляр Верховного трибунала при ВЦИК и Наркомата продовольствия учредил особые сессии при губернских революционных трибуналах для рассмотрения в срочном порядке дел о нарушении декретов о продовольственных и прочих налогах. Летом они возникли и на Урале, причем в Екатеринбургской губернии продналоговые выездные сессии были учреждены еще до появления официального распоряжения и действовали особо энергично и сурово во всех уездах с июля по сентябрь.[356] Только этим и меньшими масштабами неурожая можно объяснить парадоксальный факт перевыполнения плана по сбору продналога в Екатеринбуржье. Из урожая в 15 млн. пудов хлеба Екатеринбургская губерния отдала 8,6 млн. пудов: чуть менее половины из них составил продналог, остальное ушло на семенной фонд, семенную ссуду и отправку в Поволжье, Челябинскую и Оренбургскую губернии. На потребление населению Екатеринбургской губернии в перерасчете 30 фунтов хлеба на человека в месяц в итоге оставалось запасов на пять месяцев, — до 1 февраля 1922 г. [357] Что будет с населением дальше — так далеко власти не загадывали.

Остальные губернии Урала с задачей продналога не справились, что подтверждает несоответствие планов по его сбору реальным условиями (табл. 20). Всего на Урале на январь 1922 г. было собрано 75,7% продналога, что существенно выше общероссийского показателя (53,3%).

Тяжело проходил в 1921 г. сбор продналога и в Вотской области. Хотя в связи с неурожаем Ижевский и Можгинский уезды были освобождены от государственного налога на хлеб, местное обложение и остальные виды налогов оставались в силе. К 27 сентября уезды Вотской области смогли собрать лишь от 2,3% до 15,9% планового задания по хлебу, от 0,12% до 8,6% по картофелю, от 2% до 29,4% по мясу. На 30 октября поступило лишь 12,6% всех намеченных налогов. К 15 декабря Ижевский уезд сдал 14,07% налога на рожь, 4,05% на овес, 6,1% на крупы, 8,48% на мед, 28,12% на сено, 52,8% на мясо, 77,96% на яйца, 90,55% на масло.[358]

После сбора урожая 1922 г. и налаживания более или менее регулярной помощи извне уральское крестьянство могло, как казалось, перевести дух. Расширение посевных площадей с 1923 г. свидетельствовало о том, что сельское хозяйство Урала миновало критическую точку. Стали возрождаться дореволюционные организационные формы крестьянского хозяйствования. На Среднем Урале на развалинах старых кредитных товариществ, ликвидированных в 1918 г., осенью 1921 г. затеплилось новое кооперативное строительство. На долю Кунгурского уезда, который не очень пострадал от голода 1921-1922 гг., пришлось собирание обломков бывших молочных и маслодельных артелей и создание кредитных товариществ. В начале ноября 1921 г. Пермский губернский союз сельскохозяйственных кооперативов (сельскосоюз) объединял всего 3 товарищества с 27 членами, в то время как Кунгурский уездный сельскосоюз насчитывал 58 товариществ и 2512 членов. В 1922 г. кооперативное движение поступательно росло: количество товариществ возросло с 95 в январе до 247 в августе, численность их членов — с 4,3 тыс. до 12,8 тыс. На территории Пермского уезда в них вошло 10% крестьян, в Кунгурском — 9%. Меньшего размаха достигло кооперативное строительство в других уездах Пермской губернии, в котором приняло участие 1-5% крестьян.[359]

В том, что видимое возрождение кооператорства было лишь бледной тенью его предреволюционного предшественника, убеждает состав его участников. В артелях и товариществах 3% членов не имели земельных участков, 8% были бескоровными, 20,5% — безлошадными. Среди крестьян-кооператоров преобладали владельцы двух-пяти десятин земли (41%), одной коровы (74,5%), одной лошади (75%).

«Успех» сельского хозяйства Урала 1922 г. был весьма сомнителен и по другим показателям. Урожай в Башкирии был в два раза ниже необходимого для прокормления населения и скота и восстановления посевных площадей до уровня 1921 г. [360] В Челябинской губернии в 1922 г. была засеяна вся запланированная площадь, однако структура посева вызывала тревогу: пшеницы было засеяно от 20% планового задания в Челябинском уезде до 75% — в Курганском; недосев пшеницы достигал 68%, ячменя — 26%. Зато, учитывая опыт прошлого года, крестьяне усиленно возделывали стойкие к засухе культуры, перевыполнив задание по посеву проса более чем вдвое, картофеля — втрое, конопли — в пять раз.[361] Это, в свою очередь, создавало проблемы со сбором продналога 1922 г.

С весны 1923 г. среди сельского населения 32 губерний СССР вновь стал нарастать голод. В апреле-июне голодали жители Вотской автономной области и трех губерний Урала. Наибольшие испытания вновь выпали на долю населения Южного Урала. В Челябинской губернии к лету 1923 г. голодало 400 тыс. человек, в БАССР — 800 тыс., — почти столько же, сколько весной 1922 г. [362]

Уральскому сельскому хозяйству, таким образом, в годы революции, гражданской войны и перехода от «военного коммунизма» к НЭПу был нанесен смертельный удар, оправиться от которого ему было не суждено.

 Паралич российской экономики в годы революции в значительной степени был обусловлен серьезнейшей травмой ее «позвоночника» — сломом денежного хозяйства, беспрецедентное разрушение которого превосходит европейские аналоги, в том числе инфляцию в Веймарской Германии.[363] На момент взятия власти большевиками в стране в обращении находилось 19,6 млрд. р., в течение 1919 г. денежная масса выросла с 61,3 до 225 млрд. р., в 1920 г. в обороте было 1,2 трлн. р., в 1921 г. — 2,3 трлн. р. С 1913 по 1923 г. цены в среднем увеличились в 648 230 тыс. раз. Покупательная способность ураганно увеличивающейся денежной массы упала с ноября 1917 г. по 1 июля 1921 г. в 76 раз — с 2200 млн. р. до 29 млн. р. Рубль, одна из самых стабильных валют в мире со времен денежной реформы С.Ю. Витте, обратился в резанную бумагу. В марте 1922 г. 1 фунт стерлингов по курсу госбанка стоил 2300 млн. р., североамериканский доллар — 520 млн. р., золотая десятирублевая монета — 260 млн. р., разменный серебряный рубль — 32 млн. р. Цены промышленной продукции массового спроса к весне 1922 г. выросли по сравнению с довоенными в 4700 тыс. раз, продукты питания вздорожали в 6900 тыс. раз.