Игорь Лопарев – Звезды, пламя и сталь (страница 17)
Каждый из нас побывал и разведчиком головного дозора, и тылового… И даже парамедиком теперь мог быть каждый. Отрабатывали и порядок движения на местности, с учётом особенностей рельефа. Прикрывали друг друга огнём масс-ганов…
В общем, уставали так, что к вечеру уже не все помнили, как их зовут…
А меня Брукс почти всегда ставил командиром группы. Не сказать, чтобы это мне нравилось. Всю жизнь отвечал только за себя, а тут на тебе…
Я даже стал за собой замечать, что вообще все события стал оценивать не со своей точки зрения. Теперь я бессознательно прикидывал, какую пользу или вред они могут принести группе.
Но командным духом народ проникался не сразу, не сразу…
Крот, например, из-за своего дремучего индивидуализма, пару раз становился виновником провала миссий своей группы. Сначала Вышински посадил его в карцер на сутки. А когда это повторилось, Крот отправился под арест уже на трое суток. И вот после этого он перестал строить из себя не пойми кого, и стал работать наравне со всеми. И таки вписался в коллектив.
Как мне рассказал Гвидо, Крот был родом с какой-то захолустной аграрной планеты. И это своё хуторское жлобство он впитал с молоком матери.
Но тут, как я понял, и не таких обламывали. И из него человек получится. Если он, конечно, себе двадцать плетей сдуру раньше не схлопочет. Ведь после этого одна дорога — на здешнее кладбище, прячущееся среди красных барханов…
Мой авторитет среди курсантов нашего взвода, кстати, заметно вырос — и это меня здорово удивило.
Я не пытался запугать кого-либо, нет. Но все помнили о том, как я неоднократно разделывался с Горбом, ныне покойным, да… И наверное поэтому, когда меня ставили старшим на очередных тактических занятиях, никто не пытался оспаривать мои решения или заниматься их саботажем.
Но это было не единственное, что было причиной этого уважения. Я был тем, кто не дал слабины под прессингом Брукса. Я был тем, кто не сломался от взысканий и сержантских «сюрпризов». И я был тем, кто, не смотря на все испытания, остался самим собой — Лёхой «Ржавым». И у меня всегда находилось, чем ответить, если кто желал вступить со мной в конфликт. На моём счету к этому моменту, кстати, было уже три победы в октагоне.
Мне кажется, что я стал негласным полюсом стабильности в этом дурдоме, где все стремились просто выжить. Со мной начали советоваться, обращаться ко мне за помощью…
Следует отметить, что для меня это было дико непривычно. Всю свою жизнь я прожил, как одиночка, который отвечает только за себя и защищает только свои интересы.
И Брукс это видел. Его холодные, оценивающие глаза сканировали нас, наши лица, наши реакции, наши поступки. Он фиксировал каждую деталь.
Он не хвалил. И меня на капральскую должность не продвигал. Просто нагружал ответственностью за других курсантов нашего отделения.
Но однажды, после особенно кошмарного для четвёртой группы прохождения полосы препятствий, где трое рекрутов чуть не отправились на тот свет из-за паники и несогласованности, меня здорово озадачил уже наш первый сержант Вышински.
Он коротко бросил мне мимоходом, словно нечто само собой разумеющееся:
— Ржавый. Четвертая группа. Они позорят взвод. Натаскай их. Чтоб через три дня бежали как люди, а не как стадо бестолковых леммингов. Не справишься — будешь мести плац до выпуска. А они составят тебе компанию.
Я был ошарашен таким оборотом:
— Господин первый сержант! — очень хотелось узнать, по какой это такой причине мне оказано такое доверие, — разрешите спросить!
— Спрашивай, — ухмыльнулся Вышински.
— Почему? — я вложил в этот вопрос всё своё недоумение.
— Твой сержант, Брукс, сказал мне как-то, что ты прям-таки мечтаешь об этом, — и довольно захохотал.
Это был приказ-испытание. Неформальный, но от этого не менее важный. Я кивнул, ощущая смесь досады от получения еще одной нагрузки и уже не нового для меня чувства — чувства ответственности. Не только за себя. И ощущалось оно как тяжесть на плечах.
На утро, пока другие отделения в который уже раз штурмовали условно-вражеский бункер, я собрал четвертую группу на краю полосы. Пять пар глаз, полных сомнения, страха и скрытой надежды, смотрели на меня. Среди них был и Плащ, который явно воспринял это как знак высшего доверия, и Заяц, пытавшийся выглядеть скептично, но внимательно слушавший. Ребятишки, потеряв своего вожака, явно менялись к лучшему. Теперь в их глазах вместо желания всех нагнуть, читалось гораздо более разумное желание — выжить и хоть чему-то научиться.
— Слушайте сюда, — мой голос был жестче, чем я планировал, но это сработало — все замерли. — Вчера вы провалились не потому, что слабые, а потому, что идиоты. На полосе вы беспорядочно метались, как тараканы под тапком. Каждый сам по себе.
Я сделал паузу, давая словам впитаться в головы слушателей.
— Поймите, здесь вас учат не только бегать и стрелять. Здесь учат слаженности. Вы должны чувствовать друг друга. Двигаться и действовать, как единое целое, как хорошо смазанный механизм. Понятно? Кто-то затормозил или облажался как-то иначе — и механизм заклинило. Так у вас вчера и получилось… И позавчера…
Я подошел к началу «Стены смерти» — самого ненавистного препятствия для многих.
— Вот вам пример. Стенка. Вы лезете по одному? Это глупость несусветная. Пока один карабкается, а остальные, разинув рты, стоят и смотрят — враг выбирает себе цель. Потому, что вы все — мишени. Тут нужен порядок и командная работа.
Я ткнул пальцем в двух самых крепких ребят:
— Вы — первые. Вы длиннее прочих. Быстро взбираетесь, а потом — я ткнул пальцем в Зайца, — ты. Первые подтягивают тебя, помогают закинуть ногу. Ты тянешься, они тебя тащат. Остальные –' я посмотрел на пару оставшихся, один из которых, Плащ, преданно смотрел мне в рот — вы прикрытие. Стоите спиной к стенке, смотрите за секторами, откуда может вестись обстрел или появиться мутанты. Если что, открываете огонь.
Я видел, как в их глазах мелькает понимание. Простота и логика моих слов пробивали толщу страха и неуверенности. Это что, получается, у меня и харизма какая-никакая завелась?
— Теперь «Бег по Стеклу». Турели? Они стреляют циклами. Пауза между очередями — три секунды. Нужно считать! Не ломиться слепо. Видишь, куда бьет пулемет слева — бежишь вправо, пока очередь не кончилась. Потом — вперед или влево, пока правый стреляет. Маятники? Их ритм виден! Не пытайся пробежать между — жди, когда качнется в сторону, и беги под ним или за ним!
Я сам себе удивлялся. Не особенно сложные тактические схемы и наблюдения, которые я делал интуитивно или благодаря скрытым возможностям «Доминатора», вдруг обретали четкие, простые для передачи слова.
Я буквально видел в голове траектории, сектора обстрела, точки синхронизации. Это было странное, почти экстатическое чувство ясности — намёк на будущее развитие, потенциал которого пока дремал в нейросети. Я не просто объяснял — я разбирал хаос на составляющие и показывал, как его обуздать. И, кажется меня понимали. Не всегда и не с первого раза, конечно, но дело потихоньку шло.
Занятия были жесткими. Я не орал, как Брукс, но требовал повторения снова и снова, пока движения парней не становились уверенными. Я заставлял их меняться ролями, чтобы каждый понял, что значит быть «первым», «тянущим» или «прикрывающим». Когда Плащ, в пылу азарта, чуть не снес Зайца плечом на «Беге по Стеклу», мне пришлось остановить всех.
— Плащ! Ты кого сносишь? Своих? Ты что, Горб? — холодный тон подействовал сильнее крика. Парень смущенно отряхнулся.
— Скорость — это ничто без контроля. Контролируй себя, тогда и контроль поля боя для тебя станет доступен. Снова!
К концу второго дня четвертая группа проходила полосу не просто быстрее — они проходили ее слаженно, чётко. Никто в ступор не впадал…
Я наблюдал со стороны, скрестив руки, и впервые почувствовал нечто похожее на… удовлетворение. Я сделал порученное дело. И сделал его неплохо.
Это показалось мне даже более важным, чем просто быть самым сильным и побеждать в драках. Я учился создавать порядок из хаоса. Свой порядок.
После отбоя кубрик накрыла тишина. Только изредка её прерывал храп Гвидо или бессвязный шёпот Чижа. Чижу наверное снились занятия по тактике. Уж очень напряжённо он бормотал. И, похоже, даже пытался куда-то бежать. Главное, чтобы с койки не сверзился.
Моё тело ныло привычной, глубокой болью — следствие дневных нагрузок и скрытой работы нейросети по перестройке мышц и костей. Я лежал на спине неподвижно, закрыв глаза. Но не спал. Сознание погрузилось в ставший уже привычным транс, сливаясь с тихим гулом «Доминатора» в глубинах разума.
Статус-репорт был, как всегда — лаконичен: