Игорь Ксенофонтов – Георгий Гапон. Вымысел и правда (страница 5)

Все перипетии этого дела доходили, конечно, до Гапона. Внимание высокопоставленных особ к его докладу воодушевляло Гапона, наполняло его радостью и ожиданием исполнения задуманного. От этого голова могла вскружиться у кого угодно. И Гапон, безусловно, не был исключением, все это льстило его самолюбию. Гапон, например, с гордостью пишет в одном из писем этого периода, что на устройство при церкви, где он выступает с проповедями, читального зала с электрическим освещением отпущено 51 тысяча рублей, главным образом по линии морского ведомства³⁴. Дела у Гапона, казалось бы, идут неплохо. Сам он живет в это время на Васильевском острове по Большому проспекту, на 22 линии в доме № 11³⁵. Отсюда ему было недалеко ходить и до прихода Синий Крест, который также находился на 22 линии Васильевского острова. Гапон живет один, вдовствует. А его дети, Мария и Алексей, находятся у родителей Гапона³⁶.

Однако время идет, а проекты Гапона никто не обсуждает. Да и не собирается этого делать. Тем не менее Гапон, этот незаурядный священник-провинциал, заинтересовал собой не только академическое начальство, но и некоторые салоны петербургского аристократического общества. Он начал входить в моду, для него открылись двери гостиных ряда титулованных особ. Гапон знакомится с С.П. Хитрово, вдовой покойного гофмаршала Хитрово, бывшего русским посланником в Японии, со статс-дамой ее величества Е.А. Нарышкиной, с другими лицами, часто бывавшими при дворе. Все эти новые связи Гапон стремится использовать не ради личной выгоды, а прежде всего в целях претворения в жизнь своих планов, помощи обездоленным и бедным.

Между тем параллельно деятельности в приютах и выступлениям Гапона с проповедями перед рабочими продолжается его учеба и в академии. В 1901 году он переводится на 3-й курс под № 47 из 59 студентов³⁷. Учится Гапон, как видно из этих данных, хуже, чем на 2-м курсе. Объясняется это, безусловно, тем, что он все больше внимания уделяет своей работе вне стен академии, все сильнее втягивается в дела, предсказать исход которых заранее никто не мог.

В приюте Синего Креста Гапона избирают заведующим. Академическое начальство и митрополит петербургский и ладожский Антоний довольны Гапоном. В качестве руководителя приюта ему приходилось иметь дело с председателем комитета всех приютов сенатором Н.М. Аничковым, большим любителем пожить в свое удовольствие за счет казны. В подпитии Аничков часто и много рассказывал Гапону о различных махинациях, о своих похождениях, о нравах, царящих во дворце. В свою очередь, Гапон, поверив первоначально в искренность и доверительность рассказываемого Аничковым, говорил последнему о своих планах работы среди нещадно эксплуатируемого народа, о своем желании как-то объединить рабочих и помочь им в улучшении их жизни.

Общаясь с фабричным людом, Гапон, по его словам, пришел к убеждению, что «если сплотить всю эту массу рабочих и научить ее, как отстаивать свои интересы», то это оказало бы огромное влияние «на улучшение условий труда в России»³⁸. Именно в этот период Гапон получает предложение от княгини М.А. Лобановой-Ростовской, являвшейся председательницей Петербургского комитета Российского общества Красного Креста для оказания помощи увечным воинским чинам и их семействам, стать священником в столичном отделении этой организации. Предложение было весьма лестным, и Гапон его принимает, решая одновременно отказаться от места в Ольгинском приюте. Последнее было, видимо, связано с личными мотивами: одна из воспитанниц ему нравилась. О решении Гапона оставить Ольгинский приют и стать священником в организации Красного Креста митрополит Антоний знал и в принципе его одобрил.

Однако начальство приюта было против ухода Гапона, опасаясь, что это может вызвать сокращение паствы. Назревал конфликт, который подогревался и Аничковым. Последний прежде всего не мог простить Гапону ту критику, которая содержалась в его докладе Клейгельсу по поводу приютов. Гапон, как известно, прямо писал, что они содержатся плохо и не соответствуют своему назначению. Аничков, интерпретируя свои разговоры и застольные беседы с Гапоном, довел до сведения охранного отделения о его якобы революционных взглядах, противоречащих существующему строю. Кроме того, с ведома Аничкова и не без его участия стали распространяться и слухи о не совсем нравственном поведении священника Гапона в отношении воспитанниц Ольгинского приюта. А повод для того, чтобы посудачить вокруг этой грязной сплетни, был, если иметь в виду заинтересованное, как мы уже сказали выше, отношение Гапона к одной из воспитанниц – Александре Уздалевой.

Все это, разумеется, начало опять сказываться и на учебе Гапона. Имеются сведения о том, что он обращался к совету академии с прошением об оставлении его на повторное обучение на 3-м курсе, представил даже медицинское заключение на этот счет, но совет постановил «отклонить его просьбу за отсутствием законных оснований к ее удовлетворению», хотя, как мы уже знаем, аналогичная его просьба на первом курсе не считалась незаконной и была удовлетворена³⁹.

А конфликт вокруг Гапона между тем разрастался. Летом 1902 года отношения руководителей приюта и Гапона обострились до предела. 2 июля он даже выступил перед паствою с речью, направленной против приютского начальства. Приблизительно в это же время охранное отделение через чиновника особых поручений при департаменте полиции Н.Н. Михайлова вышло на Гапона в связи с информацией, полученной от Аничкова. Михайлов имел беседу с Гапоном, рассказавшим о своей работе среди фабричных. Чиновник охранного отделения, по словам Гапона, отнесся к нему «с большим вниманием и дружелюбием, высказав при этом свое сочувствие освободительному движению»⁴⁰. Заметим здесь, что Н.Н. Михайлов был опытным работником охранки, «специализировавшимся» на работе среди оппозиционных групп либерального толка, проповедовавших борьбу с правительством «на легальной почве».

В итоге всех этих накопившихся страстей, связанных, если так можно сказать, с делом Гапона, последний, будучи человеком эмоциональным и не всегда уравновешенным в своих поступках, по характеру вспыльчивым и резким, решил «хлопнуть дверью». Не поставив в известность ни приютское и ни академическое руководства, не испросив их разрешения, Гапон уехал в Полтаву, захватив с собой окончившую курс воспитанницу приюта Александру Уздалеву.

К слову сказать, до самой смерти Гапона она оставалась его гражданской женой; от совместной жизни с Сашей, как обычно все называли вторую жену Гапона, они имели двух детей⁴¹. Уехав с ней в Полтаву, Гапон, по всей вероятности, познакомил ее со своими родителями, с детьми от первого брака. Не исключено, что он получил и родительское благословление.

Покинув Петербург, Гапон не сдал экзаменов за 3-й курс, и расплата за все его деяния последовала незамедлительно. 17 июля 1902 года он был официально освобожден от должности настоятеля Ольгинского приюта, а затем и исключен из числа студентов духовной академии. По словам Гапона, все это произошло тогда, когда митрополита Антония временно замещал епископ нарвский Иннокентий, к которому и поступили в это время от недругов Гапона все жалобы на него. Правда, здесь надо добавить, что вернувшийся к исполнению своих обязанностей митрополит Антоний утвердил решение совета академии об исключении Гапона.

Прежде чем продолжить рассказ о Георгии Гапоне, остановимся коротко на двух моментах лета 1902 года, характеризующих в некоторой степени его личность. Очень много написано и сказано о том, что освобождение от должности в Ольгинском приюте и исключение из студентов академии было связано с безнравственным поведением Гапона. Думается, что если бы это было так, то на его учебе и карьере священника можно было бы сразу поставить крест: Гапон тогда еще ничего из себя не представлял, и петербургский высший свет, только открывавший для него свои гостиные, вряд ли ему это простил бы. Характерно, что о безнравственности Гапона в связи с делами лета 1902 года стали писать и говорить только после его смерти, когда, полагаем, надо было замести следы и спасти честь мундира, опорочивая опального попа. В дальнейшем мы еще не раз будем возвращаться к вопросу «кто и что был Гапон», а пока относительно этих конкретных событий скажем следующее.

Хотя старинная русская пословица и гласит, что «нет такого человека, чтоб без греха век прожил»⁴², однако о безнравственности Гапона в истории с воспитанницей Ольгинского приюта говорить не приходится. Бывший в ближайшем окружении Гапона и работавший с ним в течение двух лет И. Павлов, который впоследствии первым обвинил его в провокаторстве, так писал об этой истории. «Имеющиеся в печати указания, – подчеркивал он, – на случаи взятия несколькими родителями своих детей из приюта можно истолковывать различно и даже в пользу Гапона: как протест против его ухода, так как детей брали после этого…Тот факт, что он взял из приюта молоденькую девушку и жил с нею, как с женою, факт, поднявший столько шуму в некоторых „высокопоставленных кругах“, по моему мнению, говорит лишь в пользу Гапона»⁴³. По материалам приюта за 1902 год явствует, что имелось 9 случаев взятия воспитанниц родными, что происходило это в августе-сентябре, то есть тогда, когда Гапон был уже освобожден от должности⁴⁴. Истинной причиной увольнения, кроме зависти и сплетен в отношении Гапона, было, несомненно, то, что церковь не могла и не имела права одобрить гражданский брак священника с воспитанницей.