Игорь Красавин – Предел (страница 7)

Голос пилота прорезал гул двигателей:

— Через четыре часа — посадка в Мурманске. Затем пересадка на борт до Чкаловского. Москва ждёт.

Москва ждала. Маша чувствовала её ожидание как что-то тяжёлое, вязкое, тянущееся из далека: журналисты, генералы, политики, международные комиссии, психологи, конспирологи. Каждый захотел бы откусить кусок от того, что произошло под льдом. Каждый захотел бы услышать «истинную историю», но не для того, чтобы её понять, а чтобы использовать.

Она перевела взгляд с полосы моря на свои руки. На левой — старый шрам от ножа, оставшийся ещё после Новосибирска, когда она впервые столкнулась с «Белой Розой». На правой — свежий, в виде снежинки. Между ними — смесь чужого и своего, памяти и того, что ещё только будет.

— Ты сейчас выглядишь так, словно похоронила не только серых, но и собственный отпуск на ближайшие лет двадцать, — раздался тихий голос Алексея.

Он пересел на соседнее место, когда кто-то из бойцов ушёл к хвосту. В руках держал пластиковый стаканчик с чаем, который пах картоном и хлоркой.

— Отпуск? — Маша усмехнулась. — Пап, мне двадцать. Какой отпуск? У меня как будто в трудовом стаже уже три мировые войны и один контакт третьего рода.

— И один контакт четвёртого, если считать то, что у тебя в голове, — сказал он. — Кстати, как там твой... пассажир?

Маша прислушалась к себе. С тех пор как она коснулась ладони серого и сказала «нет», внутри стало тихо. Никаких навязчивых видений, голосов, шепота. Только иногда, когда она закрывала глаза, в темноте проступали очертания многогранника под льдом, но они были как воспоминание, а не как трансляция.

— Похоже, уехали, — ответила она. — Или сделали, что обещали: забрали свои «инструменты» и ушли. Имплант как будто стал просто частью меня. Не чужой, а мой. Снежинки нет — только ожог.

Алексей с видимым облегчением выдохнул.

— Это хорошая новость, — сказал он. — По крайней мере, ты не станешь при первом повышении температуры главным антенным полем для флота садовников.

— Это ты говоришь как отец или как опер? — спросила Маша.

— Как отец, — сказал он честно. — Как опер я думаю о другом.

— О чём? — Она знала ответ, но хотела услышать.

— О людях, — сказал Алексей. — Серые ушли, "Розу" как их систему ты сломала, "Королеву" взорвали. Но привычка людей строить пирамиды из других людей никуда не делась. Уверен, в Москве уже сейчас кто-то сидит с картой и думает: "Хм, раз уж серые ушли, их место можно занять". И это не только у нас. Китайцы, американцы, европейцы — у всех свои «садовники» в штанах.

Маша невольно улыбнулась.

— Поэтично, — сказала она. — «Садовники в штанах».

— Это я добрый, — отмахнулся Алексей. — Вопрос в другом: что будем делать, когда начнут лепить новую "Розу" без пришельцев? Уже человеческую, честную, патриотическую, национальную. Сырьё-то удобное: страх перед внешним, желание контроля, твоя слава.

— Моё имя, — уточнила Маша. — Уже представляю: "Проект Вектор", "Программа М.В.", "Щит планеты имя Ворониной".

— Вот, — кивнул Алексей. — И ты в центре этого всего. Если захочешь — тебе дадут кабинет размером со стадион, доступ к бюджетам и армиям. Только подпишись.

Она посмотрела на него пристально.

— А ты? Ты бы согласился, если бы тебе такое предложили в тридцать лет?

Алексей задумался. Откинулся на спинку кресла, посмотрел в потолок.

— Если честно? — сказал он. — В тридцать — возможно. Мне тогда казалось, что я могу изменить систему, если стану частью её ядра. Потом понял, что ядро гниёт сильнее, чем периферия. Но тебя предупреждают сразу, без иллюзий. Это плюс.

Маша повернула голову к иллюминатору. Теперь внизу уже не было воды — только облака. Самолёт вошёл в плотный слой белой ваты, всё за окном стало безликим.

— Я не хочу становиться новой Харрис, — сказала она. — Не хочу играть в "бога", даже если меня к этому подготовили. Я хочу жить. Как-то. С людьми. С Лизой. С вами. Может быть, иногда спасать мир, если совсем край. Но не жить только этим.

Алексей молчал несколько секунд, потом тихо сказал:

— Тогда придётся научиться говорить "нет" очень убедительно. И принимать, что за это тебя будут ненавидеть иногда больше, чем врагов.

Она кивнула. Эта мысль её не удивляла. Её уже ненавидели — те, кто потеряли на войне с "Розой" родных, те, кто считали, что можно было «договориться» с серыми, те, кто видел в ней угрозу.

— А ты? — спросила Маша. — Что будешь делать в мире без "Розы"?

Он пожал плечами.

— То же, что делал до неё, — сказал он. — Ловить обычных убийц, воров, насильников. Писать отчёты. Слушать, как начальство говорит, что мы всё делаем неправильно. В этом есть даже что-то успокаивающее. Вселенские угрозы приходят и уходят, а человеческая глупость вечна.

Маша усмехнулась.

— Рутинный апокалипсис, — сказала она. — Звучит почти уютно.

Сзади зашевелилась Лиза, потянулась, открыла глаза.

— Вы двое собираетесь ещё долго философствовать, пока остальным снизу пишут сценарий церемонии? — пробурчала она. — У нас же впереди ковровая дорожка, фанфары, цветы, интервью с вопросом "Что вы чувствовали, когда спасали человечество?".

— Я бы хотела, чтобы хоть раз кто-то спросил: "Что вы чувствовали, когда не хотели этого делать, но всё равно пришлось", — ответила Маша.

Лиза зевнула, потянулась к её руке, вложила свои пальцы в её, не стесняясь.

— Тогда отвечай честно, — сказала она. — А я постою рядом и буду делать страшное лицо, чтобы журналисты не лезли слишком близко.

— Ты уже делаешь страшное лицо, когда просыпаешься, — заметил Алексей. — Это должно работать.

— Спасибо, папа Алексея, — фальшиво официальным тоном сказала Лиза. — За высокую оценку моей утренней внешности.

Он поднял руки, сдаваясь, но в глазах его была улыбка.

Мурманск встретил их серым небом, ветром с Баренцева моря и плотным кольцом военных. Самолёт с Антарктиды посадили на отдельную полосу, куда, кроме техники, допуск имели только люди в форме и с особым допуском. На краю поля стояли несколько чёрных "Тигров", бронированных, с темными стёклами. Вдалеке виднелись силуэты кораблей в порту.

Когда трап подкатили к борту, Маша почувствовала, как внутри всё сжалось. Она уже видела подобные картины — после Пекина, после Чукотки. Но каждый раз было ощущение, что выходишь не на родную землю, а на сцену, где тебя ждёт зал, полный людей, каждый с своей ролью.

На улице было холоднее, чем в самолёте, но после Антарктиды мороз казался почти мягким. Воздух пах солью и нефтью. Маша ступила на трап первая, хотя протокол, возможно, требовал бы, чтобы первым шёл кто-то поважнее. Она не могла сейчас думать о протоколе.

Внизу, у трапа, их встречал генерал в форме с золотыми погонами, рядом — люди в гражданском, явно из администрации. Камеры и фотографы держались подальше — кто-то, очевидно, решил, что сейчас не время для публичного шоу. И за это Маша была благодарна.

— Воронина, — сказал генерал, поднимая глаза. — От имени... — он запнулся, видимо, понимая, как пафосно это звучит, и переформулировал: — Короче, спасибо. Всем. Но особенно тебе.

— Я не одна была, — ответила Маша. — Если бы не они...

— Мы знаем, — перебил он. — В отчётах всё увидите. Сейчас главное — быстро, без лишних глаз, до Чкаловского. Там уже ждут.

— А остальные? — спросил Алексей, кивнув на бойцов, учёных, даже шамана, который стоял в дверях самолёта и щурился на северное солнце.

— Их — в санаторий, — сказал генерал. — Официально — на реабилитацию и медобследование. Неофициально — чтобы им не дошло, кто что именно видел и как это интерпретировать. Вы трое... — он кивнул на Машу, Алексея и Анну, — ...в другую сторону.

Лиза, стоявшая позади, сжала ремень винтовки.

— А я? — спросила она.

Генерал взглянул на список в планшете.

— Лиза Романова, "Альфа", — прочитал он. — Тоже наверх, естественно. Вы, как я понимаю, теперь не только личный снайпер, но и... — он посмотрел на переплетённые руки Маши и Лизы, — ...эм, личный человек.

Лиза поджала губы, но ничего не ответила. Маша почувствовала, как поднимается волна злости.

— Мы не собираемся прятаться, — сказала она. — Ни то, что было там, ни то, что между нами.

— Никто вас не заставляет, — поспешил сказать генерал. — Просто... — он поискал слова, — ...учтите, некоторые круги у нас к таким вещам относятся... консервативно. Но вы сейчас слишком ценны, чтобы кто-то мог что-то открыть рот. И это не шутка.

— Первый раз чувствую пользу от того, что на мне написано "спасительница мира", — пробормотала Маша.

— Пользуйся, пока есть, — тихо сказала Анна, тронув её за плечо. — Потом всё опять станет как раньше.

То, что «как раньше» уже никогда не будет, Маша понимала лучше всех.

Переезд до Чкаловского прошёл в плотном коконе охраны, закрытых окон и телефонного молчания. Все устройства, которые могли бы записывать или передавать данные, забрали ещё в Мурманске. В машине, где сидели Маша, Лиза, Алексей и Анна, не было ни радио, ни телевизора. Тишина давила.