Игорь Колесников – Тайный войн Всесоздателя (страница 7)

Саныч посмотрел на Виктора долгим взглядом. Они знали друг друга достаточно, чтобы не задавать лишних вопросов.

— Дай мне пару дней.

Через три дня Саныч перезвонил. Встретились в той же подсобке.

— Заказчик — женщина, — сказал Саныч, протягивая распечатку. — Ирина Викторовна Соболева, проживает в Кисловодске. Сестра покойного отца парня. Она же тетка, что пытается опеку оформить. Толик Шнырь — ее бывший одноклассник, должен был ей денег еще с нулевых. Она ему долг простила и сверху дала за эту расписку. Доказательства есть — смс-переписка, перевод на карту, даже аудиозапись, где она объясняет, какую подпись обводить.

Виктор медленно кивнул.

— Адрес ее знаешь?

— Знаю. Но ты, Виктор, поосторожнее. Она баба с характером, крутится в околоадминистративных кругах. У нее связи в опеке, в полиции, может шуму наделать.

— Я не шуметь приду. Я поговорю.

В тот же вечер Виктор надел свою старую кожаную куртку, взял с собой диктофон и папку с распечатками. Он подъехал к дому Ирины Соболевой — добротной пятиэтажке в центре Кисловодска, недалеко от Курортного бульвара. Поднялся на третий этаж, позвонил.

Дверь открыла женщина лет сорока пяти, с острым, хищным лицом и глазами, которые сразу оценили незваного гостя. За ее спиной виднелся дорогой ремонт, пахло свежей выпечкой и чем-то сладким, приторным.

— Вы к кому?

— К вам, Ирина Викторовна. Меня зовут Виктор. Я тренер вашего племянника, Артема. И я хочу поговорить о Толике Шныре.

Лицо женщины дрогнуло лишь на мгновение, но Виктор заметил. Она попыталась захлопнуть дверь, но он мягко, почти не прилагая усилий, удержал ее открытой.

— Если вы закроете дверь, я передам все материалы в прокуратуру. Фальсификация доказательств в суде, попытка мошенничества в особо крупном размере, вовлечение несовершеннолетнего в преступную схему. Статьи там серьезные. А у меня есть и записи, и показания свидетелей.

Ирина побледнела, но быстро взяла себя в руки.

— Вы не имеете права...

— Имею. Я не следователь, я просто неравнодушный человек. Но материалы уже лежат у моего знакомого в Следственном комитете. Пока лежат. До тех пор, пока вы и ваша мать не оставите парня в покое.

Она молчала. Губы сжались в тонкую линию.

— Чего вы хотите? — спросила она наконец.

— Простого. Чтобы вы прекратили попытки получить опеку над Артемом. Чтобы отозвали все заявления, которые подали в органы опеки и полицию. Чтобы забыли о его существовании до его совершеннолетия. И чтобы ваш знакомый Толик Шнырь больше никогда не появлялся в радиусе километра от Артема. Иначе...

Он не закончил. Смысл был ясен без слов.

— Это моя семья, — прошипела Ирина. — Это наследство моего брата. Мальчишка один не справится, он пропьет все, продаст квартиру за бесценок...

— Это не ваше дело. Он справляется лучше, чем многие взрослые. А если я еще раз услышу, что вы или ваша мать пытаетесь навредить ему, я лично прослежу, чтобы вы познакомились с системой изнутри. Вам ясно?

Ирина смотрела на него с ненавистью, но страх в ее глазах перевешивал. Она понимала, что перед ней не просто тренер из спортзала, а человек, который знает, как работают такие механизмы, и у которого хватит воли довести дело до конца.

— Я поняла, — выдавила она.

— Вот и хорошо. Живите спокойно. А Артема оставьте в покое.

Виктор развернулся и, не прощаясь, пошел вниз по лестнице. Он знал, что такие, как Ирина, редко останавливаются навсегда. Но сейчас, по крайней мере, у парня будет передышка. А там и восемнадцать стукнет — тогда пусть сами разбираются, взрослый человек уже.

Выйдя на улицу, он вдохнул холодный февральский воздух, пропитанный нарзаном, и зашагал к машине. На душе было погано, но спокойно. Он сделал то, что должен был.

Возвращение к началу

Тот день, который навсегда разделил жизнь на «до» и «после», наступил неожиданно. Артем поднялся на двенадцатый этаж не по делу. Ноги сами принесли. Или предчувствие. За бетонной стеной лестничной клетки, в квартире бабушки (той самой, отцовской матери), слышались голоса.

Он замер, прижавшись спиной к холодной стене, испачканной известью.

— ...паршивец упертый, — шипела бабка, голос которой, казалось, пропитал запах старого ковра и нафталина. — Сам себе хозяин. А машину? Машину сына забрал! Я имею право...

— Право на опеку, если докажем, что он находится в социально опасном положении, — густо, с казенной важностью, ответил мужской голос. — Работает ночами, живет один. Соседи подтвердят.

— А как же наследство? — влезла вторая женщина. Тетка. Артем узнал этот скрипучий, требовательный тон. — Офис-то отцовский. Она, бабка, хочет на меня переписать, пока малец не дорос. А ему еще и доля в ее квартире по закону положена, пока она жива. Выродок этот...

Артем медленно, не веря своим ушам, выглянул из-за угла. В приоткрытую дверь он увидел спины двух мужчин в штатском и — о, как знакомо — двое в полицейской форме сидели на табуретках, попивая чай. Система. Облава.

Сердце забилось где-то в горле, но голова осталась ледяной. Он вытащил телефон, отошел на пару пролетов выше, чтобы звук не разнесся по эху, и набрал 102.

— Добрый день, меня преследуют, — сказал он ровным, спокойным голосом, который сам в себе не узнал. — Я не могу попасть в квартиру, противник стоит у дверей. Я нахожусь на лестничной площадке двенадцатого этажа... Адрес назову. Наблюдаю, чтобы они не вышли.

Динамик ответил что-то дежурное, но Артем уже закончил разговор. Он сел на холодные ступени, положил руки на колени и стал ждать. Внизу, в квартире, суетились люди, которые должны были называться его семьей. Наверху, под крышей, стоял он — семнадцатилетний парень, у которого в кармане лежала копия решения суда по расписке, а в другой — заявление о признании его полностью дееспособным, которое он подал на прошлой неделе, минуя опеку, через прокуратуру.

Они не знали главного. Они думали, что запугают ребенка. Но ребенка больше не существовало. В ту ночь, когда родители погибли в автокатастрофе, а он отделался царапинами, сидя на заднем сиденье и слушая последний вздох матери, что-то в нем перемкнуло. Мальчик умер там, на трассе.

Остался только расчет.

Глава 4. Свидетели

Артём вышел на улицу и остановился у подъезда. Холодный февральский ветер пробирал до костей, но он не чувствовал холода. Внутри всё горело ледяным, расчётливым огнём. Он ждал.

Через семь минут во двор въехал полицейский УАЗ, лениво переваливаясь через сугробы. Из машины вышли двое: капитан с усталым, но цепким взглядом и сержант помоложе, с безучастным лицом человека, повидавшего слишком много семейных склок.

— Вы Кузнецов Артём Алексеевич? — спросил капитан, сверившись с планшетом.

— Да. Я звонил. Они на двенадцатом этаже, у квартиры моей бабушки. Я боюсь заходить один.

Капитан кивнул и жестом пригласил следовать за ним. Артём пошёл чуть позади, стараясь дышать ровно. Лифт, как всегда, не работал. Поднимались пешком по тёмной лестнице, где пахло кошками и сырой штукатуркой. На площадке двенадцатого этажа горела тусклая лампочка, и в её жёлтом свете Артём увидел их.

Бабушка — сухонькая, в старомодном драповом пальто, сжимала в руках потрёпанную сумку, из которой торчали какие-то бумаги. Тётка — дочь бабушки, сестра покойного отца — стояла чуть поодаль, скрестив руки на груди. Рядом с ними топтались двое мужчин в штатском, один из которых держал кожаную папку, и участковый — молодой парень с нашивкой, которого Артём знал в лицо: он уже приходил пару месяцев назад «проверять условия проживания несовершеннолетнего».

При виде полицейских бабушка вздрогнула и сделала шаг назад, но тётка, наоборот, выпрямилась и нацепила на лицо выражение оскорблённой добродетели.

— Вот, — заговорила она громко, тыча пальцем в Артёма, — полюбуйтесь! Мы пришли проведать родного внука, а он полицию вызывает! Где это видано?

— Гражданка, спокойнее, — капитан поднял руку. — Мы приехали по вызову. Здесь написано: «Меня преследуют, не могу попасть в квартиру, противник стоит у дверей». Кто из вас «противник»?

— Какие противники? — бабушка всплеснула руками. — Мы родные люди! Я мать его отца! Хочу посмотреть, как мальчик живёт, имеет право?

— Имеете, — капитан кивнул. — Но мальчик утверждает, что вы пришли не просто посмотреть. Он утверждает, что вы пытаетесь оформить над ним опеку и оказываете давление. Давайте зайдём в квартиру, поговорим спокойно.

Артём молча достал ключи и открыл дверь. Внутри было чисто, даже аскетично: ни пыли, ни разбросанных вещей. На кухонном столе стояла тарелка с недоеденной гречкой, рядом — раскрытая тетрадь с конспектами. Жизнь одного человека, подчинённая строгому расписанию.

Капитан огляделся, прошёл в комнату и остановился у окна.

— Присаживайтесь, — сказал он, указывая на диван и стулья. — Все присаживайтесь.

Бабушка опустилась на диван с кряхтением, пристроив сумку на коленях. Тётка осталась стоять, но после повторного жеста капитана неохотно села рядом с матерью. Люди в штатском расположились у входа, участковый присел на подоконник. Артём остался стоять посреди комнаты, сжимая в руке папку с документами.

— Я хочу понять, — начал он, глядя на бабушку. Голос был ровным, почти спокойным, но в нём звенела сталь. — Вы не любили моего отца. При жизни называли его неудачником. Мою мать…