Игорь Колесников – Тайный войн Всесоздателя (страница 4)

— Успею, — выдохнул Артем, поднимая штангу. — Мне еще полгода продержаться.

Виктор спрыгнул с турника, подошел ближе, присел на корточки, заглядывая в лицо.

— Ты продержишься. Тут вопрос в другом: зачем. Ты знаешь, зачем ты это делаешь?

Артем опустил штангу на стойки, вытер лицо полотенцем. Вопрос тренера повис в воздухе, но ответа у него не было. Вернее, ответ был, но он казался слишком простым и слишком сложным одновременно.

— Квартиру сохранить, — сказал он наконец. — Машину. Учебу. Чтобы не отобрали.

— Кто?

— Все, — Артем усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Опека. Суды. Кредиторы, если всплывут. Родственники, которые уже начали звонить.

Он не добавил, что тетка по отцу, живущая в Пятигорске, уже дважды приходила с участковым. Предлагала «помощь», от которой веяло чем-то липким. Говорила, что парню одному нельзя, что прописка и опекунство — дело серьезное, а у нее свой бизнес, связи, адвокат. Артем слушал, кивал, но ключи не отдал. Замки поменял сам, по видео на YouTube, потому что вызывать мастера было дорого.

Центр занятости позвонил в начале октября. Женщина с усталым голосом сообщила, что он имеет право на пособие по потере кормильца до восемнадцати лет, и попросила принести справки. Артем пришел, отсидел очередь, заполнил бумаги. Девушка в окошке посмотрела на его паспорт, потом на него самого, потом сказала тихо:

— У вас есть возможность временного трудоустройства. Программа для несовершеннолетних. Промоутер, расклейка объявлений, раздача листовок. Часов по двадцать в неделю. Оформим официально.

Он согласился не думая. Лишние две тысячи в месяц — это резина на зиму. Или страховка. Или хотя бы не думать о том, что счетчик в квартире накручивает киловатты, а в холодильнике заканчивается еда.

Работа промоутером оказалась хуже, чем он ожидал. Расклейка объявлений на остановках — когда пальцы мерзнут даже в перчатках, а объявления срывают те, кто считает эту работу мусором. Раздача листовок на Курортном бульваре — с улыбкой протягивать бумажки отдыхающим, которые проходят мимо, как сквозь пустое место. Иногда кто-то брал, иногда бросал тут же, у ног. Артем собирал брошенное, выбрасывал в урну и думал о том, что еще год назад он сам проходил мимо таких, как он сейчас, даже не замечая.

Но были и другие дни. Когда бабушка, приехавшая лечить сердце, брала листовку и говорила: «Спасибо, сынок». Когда женщина с ребенком останавливалась и расспрашивала про акцию в супермаркете, и он объяснял вежливо, терпеливо, чувствуя, как оттаивает внутри. В такие моменты он почти забывал, что за спиной рюкзак с учебниками, а в кармане — повестка в суд.

Судебные дела тянулись с лета. Их было два, и оба высасывали силы больше, чем любая физическая работа.

Первое — по аварии. Машина родителей, которая досталась ему по наследству, была застрахована по ОСАГО, но страховая компания тянула с выплатой. Отец был признан виновником ДТП — формально, по документам, которые Артем перечитывал ночами, находя в них неувязки, но доказать ничего не мог. Адвокат, которого ему выделили по бесплатной юридической помощи, молодой парень с вечно сонным лицом, сказал прямо: «Шансов мало. Если у них нет ресурсов, они будут тянуть до твоего совершеннолетия, а потом закроют дело».

Второе дело было странным. Артем получил письмо из мирового суда — иск от физического лица, некоего гражданина, который утверждал, что Артем должен ему деньги. Сорок три тысячи рублей. Долг, якобы оформленный распиской от отца. Расписка была датирована за три дня до аварии.

Он никогда не видел этой бумаги. Почерк был похож на отцовский, но не точно. Подпись — тоже. Но истец настаивал, принес копию, заверенную у нотариуса. Судья, пожилая женщина с тяжелым взглядом, предложила урегулировать спор мирно.

— Я не платил, — сказал Артем на первом заседании. — И отец бы не взял в долг перед… — он посмотрел на данные истца, — перед этим человеком. Я его не знаю.

— Ваша правовая позиция понятна, — ответила судья. — Но вам нужно доказать, что расписка подложная. Экспертиза стоит денег.

Стоимость экспертизы была почти равна сумме долга.

Он вышел из здания суда на проспект Ленина, сел на лавочку у фонтана и долго смотрел на воду. Мимо шли люди с нарзаном в пластиковых стаканчиках, смеялись дети, работал уличный музыкант, играя что-то джазовое, беззаботное. Город лечил. Городу было все равно.

Работа официантом в «Плазе» давала больше денег, но требовала выдержки другого рода. Санаторий принадлежал структурам, которые местные называли «кавказскими». Кто именно владелец — никто точно не знал, но управляющий, грузный мужчина с перстнем на мизинце, держал персонал в ежовых рукавицах.

— Ты большой, — сказал он Артему на собеседовании, оглядев фигуру парня. — Это хорошо. В зале спокойствие. Но если клиент недоволен — ты улыбаешься. Даже если клиент неправ. Даже если клиент — мудак. Понял?

— Понял.

— У нас ВИП-зал отдельный. Там особые гости. Туда тебя пока не пущу, походишь в общем. Покажешь себя.

Артем показывал. Он приносил заказы вовремя, не спорил с поварами, не смотрел на часы. Чаевые в общем зале были скромными — курортники, особенно пенсионеры, считали каждую копейку. Но иногда заходили командировочные, нефтяники с севера, люди в дорогих часах, которые бросали пятитысячную купюру со словами «сдачу оставь себе». Эти деньги шли в конверт, который он прятал под обшивкой в багажнике машины — не в доме, потому что в дом мог прийти кто угодно.

В декабре он заболел. Сначала не обратил внимания — кашель, температура под тридцать семь. Но через три дня свалился так, что не смог встать с постели. Лежал под двумя одеялами, глядя в потолок, и слушал, как в подъезде хлопают двери. Телефон молчал. Работа в «Плазе» — не та, где можно взять больничный. Если не вышел, твое место займет другой.

В аптеку сходил сам, через силу, останавливаясь каждые сто метров, чтобы перевести дыхание. Фармацевт, женщина с усталыми глазами, посмотрела на его синие губы и сказала:

— Скорая нужна.

— Нет, — ответил он. — Просто антибиотики.

Дома пил таблетки, заедая черствым хлебом, и думал о том, что если так пойдет дальше, он потеряет все. Квартиру — за коммунальные долги. Учебу — за пропуски. Машину — потому что она стоит во дворе без движения, и кто-то уже начал интересоваться, чья это «Тойота» стоит бесхозная.

На четвертый день температура спала. Он встал, пошел в душ, долго стоял под горячей водой, чувствуя, как кости встают на место. Потом побрился — в зеркале отразилось лицо, которое стало старше. Глаза глубоко запали, скулы обозначились резче. Ему было семнадцать, но выглядел он на двадцать пять.

Вернувшись в «Плазу», он узнал, что его место занято. Управляющий посмотрел на него холодно.

— Ты пропал на неделю.

— Я болел. У меня температура была под сорок.

— Не оправдывайся. Выходить надо было. Люди работают, даже когда дети болеют. А ты один.

— Я один и болел.

Управляющий помолчал, постучал пальцами по столу.

— Ладно. Выходи в пятницу. Но если еще раз пропустишь — иди в другое место.

Он кивнул. Другого места не было. Центр занятости уже выплатил максимум по программе, промоутерскую работу свернули до весны. Оставался автосервис, где платили черным налом и не спрашивали про возраст.

Автосервис «На Седлогорской» принадлежал дяде Вадику, коренастому мужчине с руками, которые помнили все марки машин, выпущенных после девяностого. Дядя Вадик не был родственником — так звали все, кто к нему приезжал. Он взял Артема без разговоров, когда тот приперся с разбитой «Камри» и попросил:

— Научите. Я сам буду делать. Деньги отдам потом.

— Потом — это когда? — спросил дядя Вадик, оглядывая парня.

— Когда смогу.

— А если не сможешь?

— Смогу.

Дядя Вадик крякнул, почесал затылок и махнул рукой. С тех пор Артем проводил в сервисе каждую свободную минуту. Сначала подавал инструмент, потом менял масло, потом научился диагностике подвески. К декабрю он уже мог самостоятельно заменить тормозные колодки и выставить развал-схождение. Дядя Вадик платил ему триста рублей за смену и иногда, под настроение, давал «премию» — тысячу, если оставался работать допоздна.

В автосервисе он чувствовал себя почти спокойно. Здесь все было понятно: есть машина — она ломается — ты ее чинишь. Законы физики не меняются в зависимости от настроения судьи или решения опеки. Двигатель либо работает, либо нет. Тормоза либо держат, либо нет.

Зимой город погружался в свою особенную жизнь. Курортный сезон затихал, на смену отдыхающим приходили местные. Воздух становился прозрачным, горы на горизонте — близкими, почти осязаемыми. Запах нарзана чувствовался острее, смешиваясь с дымом от печного отопления в частном секторе. Артем ходил по утренним улицам, сжимая в кармане талон на бесплатное питание в столовой при центре занятости, и чувствовал, как город становится его тюрьмой и его защитой одновременно.

Он знал каждую остановку, где клеил объявления. Знал каждую урну, в которую летели листовки. Знал расписание электричек на Пятигорск и обратно, потому что иногда ездил туда к адвокату. Знал, где стоят самые дешевые продукты на рынке, и где можно купить просрочку, если совсем прижмет.

Он знал, что соседка снизу, тетя Рая, следит за его почтовым ящиком и докладывает кому-то, кто приходит, «как мальчик». Он знал, что участковый заходит раз в месяц «проверить условия проживания несовершеннолетнего» и каждый раз смотрит на замки с плохо скрытым любопытством. Он знал, что если продержится до восемнадцати, то сможет вздохнуть свободнее — хотя бы потому, что опека потеряет над ним власть.