Игорь Колесников – Тайный войн Всесоздателя (страница 3)

Кратер Платон был застроен циклопическими арками, которые вздымались над серой поверхностью на сотни километров. Они были соединены переходами, пульсирующими тем же красным светом, что и линии на карте Земли. Это походило на вены и артерии какого-то чудовищного организма, присосавшегося к планете-донору.

В центре кратера стояла Крепость.

Она росла из скалы, как черный кристалл, но грани её были слишком правильными для природы и слишком живыми для камня. По ним бежали узоры, складывающиеся в символы, которые заставляли его зубы ныть от ужаса — это были руны власти, вырезанные не рукой человека, а самим временем.

— Наша колыбель, — в голосе появилась дрожь благоговения. — Мы построили её, когда ваши прадеды еще верили, что гром — это колесница Ильи Пророка. Мы ушли в эту черноту, чтобы вернуться богами.

— Вы не боги, — выдавил он из себя, и звук его голоса утонул в безвоздушном пространстве сна.

— Нет, — согласился Голос. — Мы хуже. Богам не нужно топливо. Им нужна вера. А нам нужна ваша смерть.

Красные линии на карте Земли запульсировали с новой силой. Он увидел, как они тянутся вверх, пронзая ионосферу, достигая Луны и впиваясь в Крепость, словно пуповины, питающие нерожденного монстра-вселенную.

— Что это? — прошептал он одними губами.

— Это Капитал. Чистый, неразбавленный Капитал. Энергия боли, конвертированная в абсолютную власть. Пока вы убиваете друг друга за нефть, религию или клочок земли, мы летаем между звезд. Пока ваши дети мрут от голода, наши дети не знают, что такое гравитация. Пока вы молитесь выдуманным богам, мы стали теми, кому молитесь вы, сами того не зная.

IV. Флот возмездия

Он увидел корабли. Они висели на орбите Земли, заслоняя собой солнце.

Они были прекрасны в своей чудовищности. Длинные, изогнутые корпуса, покрытые чешуей, которая переливалась багровым и черным. Они не были мертвыми машинами. Они дышали. Они были живыми существами, замершими в терпеливом ожидании хозяина. На их броне виднелись символы, которые он видел в Крепости.

— Скоро, — сказал голос, и в нем послышалось раздражение сытого хищника, у которого пытаются отнять добычу. — Они уже слишком много знают. Ваши спутники видят то, что не должны видеть — тени на краю кратеров, странное мерцание в ультрафиолете. Ваши космические корабли долетают до орбит, которые мы считали нашим пастбищем. Вы построили базы, не спросив нашего разрешения.

— Чьи базы? — спросил он, цепляясь за ускользающее сознание.

— Ваши. Людей. Тех жалких червей, что копошатся внизу и думают, что осваивают космос. Международная Космическая Станция. Лунная программа «Артемида». Вы думаете, что строите дома. Вы строите скотобойни на чужой территории. Вы пришли в ресторан и сели за стол, даже не взглянув на меню, в котором вы — главное блюдо.

В голосе появилась ледяная усмешка.

— Но скоро вы узнаете. Ваши ученые уже заметили сбои в работе электроники. Ваши астронавты чувствуют взгляд в затылок, глядя в иллюминатор. Скоро.

Он хотел спросить еще, хотел закричать: «Почему я?», но тяжесть вдруг стала невыносимой. Она давила на грудную клетку, на горло, на глаза. Картины смешались в одно багровое, зловонное пятно.

— Ты не запомнишь этого, — произнес голос, и теперь он звучал отдаленно, как будто говорил из другой галактики. — Твое тело слишком молодое, слишком человеческое. Оно отторгнет знание, чтобы сохранить рассудок. Память свернется, как червь от огня. Но тело… тело не забудет. Вкус металла. Тяжесть в костях. И когда придет время — ты вспомнишь всё.

— Почему я?! — успел выкрикнуть он, прежде чем пустота начала схлопываться, сжимаясь вокруг него, выдавливая воздух из легких, словно прессом.

— Ты — тот, кто достаточно большой, чтобы выдержать объем этой правды, — донеслось из тающей бездны. — И достаточно маленький, чтобы на тебя не обратили внимания из Крепости.

V. Пробуждение в склепе реальности

Он попытался крикнуть, но не смог. Тяжесть стала абсолютной. Она раздавила пустоту, раздавила картины, раздавила голос, раздавила его самого, превратив в точку сингулярности...

...Он проснулся.

Вдох был резким, как удар ножом под ребро. Легкие судорожно схватили воздух, пропитанный запахом стирального порошка и человеческого пота, и на секунду ему показалось, что он тонет — в собственной комнате, в собственной постели, под собственным одеялом.

Потолок был белым. Обычным. Потрескавшаяся эмульсионка, пятно от протечки в углу двухлетней давности. Без символов. Без пульсирующих красных линий.

Он лежал, глядя в этот потолок, и слушал, как сердце колотится где-то в горле, пытаясь пробить череп изнутри. Тело было тяжелым — той самой, нечеловеческой тяжестью сна. Кости ныли, суставы скрипели, как у столетнего старика, словно он не спал, а всю ночь таскал мешки с трупами в братскую могилу.

За окном было серое утро. 2016 год. Ноябрь. Обычный день, в который он проснулся от обычного кошмара.

Он попытался вспомнить, что ему снилось. В памяти зияла черная дыра. Не осталось ничего, кроме ощущения — липкого, как кровь на пальцах, тяжелого, как сырая земля на крышке гроба. Во рту стоял мерзкий привкус металла и йода. И еще странная, абсолютно иррациональная уверенность в том, что мир вокруг — декорация, а под тонким слоем гипсокартона и политических новостей копошится нечто чудовищное.

Он повернул голову к окну. За стеклом моросил дождь, стекая по стеклу медленными слезами. На тумбочке надрывался будильник — он проспал первый урок. Алгебра. Логарифмы. Какая к черту алгебра, если в костях до сих пор эхом отдается стон миллионов?

Он сел на кровати, свесил ноги. Пол был ледяным, но он не чувствовал холода. Он чувствовал только тяжесть. Она придавливала его плечи к матрасу.

Большой. Семнадцать лет. Обычный парень из обычного города, который проснулся после сна, который не может вспомнить. Но тело помнило всё.

Он посмотрел на свои руки. Большие руки с широкими ладонями и крупными пальцами. Руки человека, который уже перерос свою одежду, свою кровать, свою жизнь, но еще не вырос до понимания того, зачем он вообще здесь. Пальцы дрожали. Едва заметно, но непрерывно. Мелкая дрожь, как у контуженного.

Он сжал их в кулак, разжал. Дрожь не прошла. Под ногтями, как ему показалось, застряла грязь. Но грязь ли? Или засохшая кровь Вердена?

— Ты — тот, кто достаточно большой, чтобы выдержать, — всплыло откуда-то из глубины подсознания, но он не понял, откуда пришли эти слова. Не понял, кому они принадлежат. Не понял, о чем они. Он просто услышал их — и тут же забыл.

А потом пошел чистить зубы. Потому что сегодня был обычный день. В обычные дни люди чистят зубы, завтракают, идут в школу и не думают о том, что Луна может быть не просто Луной, а Первая мировая — не просто войной, а урожаем.

В коридоре пахло жареным луком. Мать гремела сковородкой, крича что-то про опоздание. За стеной у соседей орал телевизор: диктор с бодрым лицом рассказывал про обстрелы в Донбассе, про очередные санкции, про курс рубля — про то, что люди привыкли называть «нормальным миром».

Он сел за стол, взял ложку, и не заметил, что его пальцы всё еще дрожат. Он посмотрел в тарелку с кашей, и на секунду ему показалось, что поверхность молока подернулась красной пленкой. Он моргнул — пленка исчезла.

Сон ушел.

Осталась только тяжесть. И тихий, почти неслышный гул где-то на границе слуха. Словно далекие вентиляторы качают воздух в каменных недрах лунной Крепости.

Глава 2. Город, где пахнет нарзаном

Воздух в Кисловодске всегда был особенным. Его не спутаешь ни с чем: терпкая, колючая сладость минеральных источников, смешанная с хвоей и пылью раскаленного асфальта. Артем ловил это ощущение ноздрями каждое утро, выходя из обшарпанного подъезда на улицу. Город лечил легкие, но не лечил голову. Голова была забита другим: графиком, учебой, деньгами и той глухой, ноющей болью, которая стала фоновым шумом его жизни.

В семнадцать лет он жил на пределе. Утро начиналось с того, что он проверял замки в квартире родителей — новых, с секретом, которые сам и поставил после похорон. Ключи от «Тойоты Камри» 2015 года, которую он, как мог, вытаскивал из состояния металлолома, тяжело лежали в кармане джинсов, но ездить на ней было не на чем. Да и незачем. Город для него сейчас измерялся двумя точками: колледж и работа.

В СКФУ, куда он поступил на очно-заочное отделение после девятого класса, относились к его ситуации с молчаливым пониманием. Преподаватели знали, что парень, приходящий на пары с неизменной синей папкой, сам себе и отец, и мать. Учился он ровно — четверки и пятерки, словно хватаясь за знания как за спасательный круг. Платить за учебу помогал автосервис, куда он устроился, чудом совмещая график «2/2» с подработкой официантом в санатории «Плаза». Там, в «Плазе», для ВИП-клиентов, чаевые были такие, что можно было не только закрыть проезд на электричке Пятигорск—Кисловодск, но и отложить на восстановление машины.

— Артем, ты бы спал хоть иногда, — сказал ему как-то Виктор, тренер в «Авангарде», куда Артем ходил как на работу. Виктор, бывший прапорщик с квадратной челюстью и дипломом семейного психолога, висел в углу на турнике, наблюдая, как парень методично убивает себя кроссфитом. — Мышцам отдых нужен, понял? И голове.