Игорь Колесников – Тайный войн Всесоздателя (страница 2)
Глава 58. Тюрьма на границе
Глава 59. Триллионы жизней
Глава 60. Встреча на границе
Глава 61. Серый рой
Глава 62. Союз трёх
Глава 63. Туман над галактиками
Глава 64. Антидот
Глава 65. Сто миров
Глава 66. Красная линия
Глава 67. Шестое небо
Глава 68. Граница Вселенной
Глава 70. Истинная броня
Глава 71. Цифры и суть
Глава 72. Феникс
Глава 73. Возвращение
Глава 74. Четыре часа до рассвета
Глава 75. Те, кто помнит
Глава 76. Десять миров
Глава 77. Посев
Глава 78. Досье
Глава 79. Семьдесят четвёртый триллион
Глава 80. Два фронта
Глава 81. Совет Света
Глава 82. Сады Солнечной системы
Глава 83. Красная линия
Глава 84. Феникс восстаёт
Глава 85. Москва
Глава 86. Суд
Глава 87. Единый фронт
Глава 88. Совет миров
Глава 89. Исцеление ангелов
Глава 90. Шестое небо
Эпилог
Глава 1. Тяжесть сна
Он стоял в пустоте, которая была хуже смерти, потому что смерть подразумевает конец, а здесь не было ни конца, ни начала. Вокруг не существовало ничего — ни ледяных точек звезд, ни фотонов света, ни даже той вязкой, уютной черноты, что обнимает человека, когда он закрывает глаза в собственной спальне. Это была абсолютная пустота, антивещество смысла, и человеческий язык ломал зубы, пытаясь описать отсутствие формы, границ и времени.
Но он чувствовал себя тяжелым. Невыносимо, свинцово тяжелым.
Странная насмешка физики — быть раздавленным гравитацией там, где само понятие «низ» было пустой абстракцией. Его тело тянуло куда-то в бездну, кости ныли так, будто в каждую вбили ржавый гвоздь, а суставы скрипели под невидимым весом веков. Он ощущал себя мегалитом, забытым на дне океана, где давление способно сплющить атомную подлодку в консервную банку.
— Ты проснешься не там, где заснул, — произнес голос.
Голос был везде. Он не имел источника, не отражался от стен, потому что стен не существовало. Он резонировал в черепной коробке, перекатывался под кожей, словно жидкий металл, и звенел в позвонках камертоном обреченности.
— Кто ты? — его собственный голос прозвучал глухо, утопленный в толще невидимой воды, сдавленный давлением пустоты.
— Я — тот, кто помнит. Ты — тот, кто должен забыть. Это единственный способ выжить. Если ты вспомнишь сейчас, твой разум схлопнется, как мыльный пузырь на раскаленном железе.
Перед ним начали возникать картины. Они не были похожи на сон — слишком яркие, слишком фактурные. В них чувствовалась тяжесть иного рода: тяжесть пролитой крови, спекшейся в землю на глубину штыка, тяжесть голодных смертей, которые никто не считал.
I. Колыбель из окопной грязи
Он увидел стариков. Их лица были знакомы каждому школьнику — они смотрели с долларовых купюр, с выцветших дагерротипов в учебниках истории. Но здесь, в зале без окон, вокруг стола из цельного черного камня, эти лица были жесткими, как ритуальные маски майя. А в глубоких глазницах мерцал не отраженный свет свечи, а собственный, внутренний, неестественно золотой огонь — холодный, как лунный камень.
— Великая депрессия дала нам первый промышленный объем, — произнес один из них, и его голос напоминал хруст перемолотой кости в жерновах. — Шесть лет. Двадцать миллионов пустых животов, раздутых от голода, и два миллиона душ, ушедших в небо с криком отчаяния. Энергии их страха и боли хватило, чтобы зажечь первый реактор в кратере Платон.
Перед его внутренним взором пронеслись вереницы людей у бирж труда, пыльные бури Долины Смерти, лица детей, в глазах которых уже не было надежды — лишь тихая агония ожидания конца. И он увидел, как с этих высохших тел, словно пар над болотом, поднимается едва заметная красная дымка, закручиваясь в спираль, уходящую ввысь, прочь из атмосферы.
— Этого недостаточно, — отрезал второй. Голос был лишен всякой эмпатии, словно треск льда на реке. — Депрессия — это медленный огонь, тление. Нам нужно горение. Долгое, яростное, индустриальное горение. Нужна война.
Картина сменилась с тошнотворной скоростью.
Он увидел Землю с высоты, недоступной даже спутникам. Это не была голубая красавица из романтических фильмов. Это был труп, покрытый язвами. Карта была расчерчена линиями, пульсирующими багровым гноем. Линии тянулись к городам, которые горели факелами.
Перед ним разверзлась воронка от снаряда, заполненная жидкой глиной и тем, что час назад было взводом пехоты. Он вдохнул запах — не метафору, а реальный химический ожог для мозга: хлор, разлагающаяся плоть, мокрая шинель, пропитанная испражнениями умирающих. Люди в серых и синих мундирах шли на колючую проволоку, и их крики были не просто звуками — это была пища.
— Первая мировая, — произнес третий голос, женский, спокойный, даже ласковый, словно мать, напевающая колыбельную над колыбелью мертвеца. — Мы называли это «Великая война» в рекламных проспектах для наших акционеров. Мы построили завод по производству агонии с обеих сторон. Кайзер и Антанта — все они были нашими менеджерами. Десять миллионов убитых на полях сражений. И это не считая тех, кто умер от «испанки», которую мы так удачно… распространили. Сырая, неочищенная, но какая мощная энергия!
Он увидел, как над траншеями поднимается кровавый туман, как он впитывается в линии, пронзающие небо. Но линии стали требовать больше.
II. Индустрия конца света
Изображения заполняли всё пространство, проникая под закрытые веки, ввинчиваясь в зрачки, прорастая в гиппокампе. Он хотел зажмуриться, но у него не было век. У него не было тела — только боль.
— Мы усовершенствовали технологию, — снова заговорил первый старик, и в его голосе звучала гордость инженера. — Вторая мировая должна была стать нашей Magnum Opus.
Он увидел карту с новой проекцией. Города горели иначе. Теперь это были не просто точки. Это были огненные смерчи.
Лондонский Блиц. Зажигательные бомбы падали на жилые кварталы, и красные линии жадно впитывали ужас детей, прячущихся в подвалах. Блокадный Ленинград. Минус сорок, 125 граммов хлеба с опилками. Он почувствовал тупую, сосущую боль в собственном животе — боль миллионов, перемноженную на 872 дня. Эта боль текла в небо вязким, темно-бордовым ручьем.
Сталинград. Не город, а мясорубка, где средняя продолжительность жизни солдата составляла 24 часа. Здесь энергия не текла — она била фонтаном, как нефть из скважины. Каждый кирпич завода «Красный Октябрь» был пропитан такой концентрацией ненависти и воли к жизни, что коллекторы на Луне перегревались.
Дрезден. Белый огонь, плавящий кости в единую массу с асфальтом. Хиросима. Вспышка ярче солнца и тени людей, впечатанные в камень за секунду до испарения.
Он чувствовал всё это. Не как зритель кинохроники, а как громоотвод. Через его бесплотное тело шла энергия шестидесяти миллионов погибших. Это было больнее, чем любая пытка, и он не мог кричать.
— Война — это индустрия, — снова повторил голос. — А душа человека, испускающая последний вздох в огне фосфорной бомбы, — это самое калорийное топливо во Вселенной.
III. Архитектура бездны
Тяжесть стала запредельной. Он больше не мог парить. Он рухнул на поверхность Луны.
Но это была не та Луна, куда ступала нога Армстронга. Та Луна была ширмой, пустышкой для телекамер, отснятой где-нибудь в Неваде, чтобы успокоить стадо. Эта Луна была истиной.