Игорь Колесников – Тайный войн Всесоздателя (страница 10)
Он выдохнул и убрал телефон.
— Волнуешься? — спросил Виктор, не отрывая взгляда от дороги.
— Уже меньше.
— Это хорошо. Страх — он полезен только в малых дозах. Как лекарство. А если его слишком много — он отравляет. Ты сейчас должен отдыхать, а не камеры проверять.
— А вы? Вы когда отдыхаете?
Виктор хмыкнул.
— Я на пенсии. Мне по статусу положено.
Они оба усмехнулись, и напряжение в салоне окончательно растаяло.
Ближе к полудню «Патрол» свернул с трассы на просёлочную дорогу, обозначенную старым, выцветшим указателем: «с. Стародворцовское — 7 км». Дорога была укатанной, но узкой — две машины разъедутся с трудом. По обе стороны стояли заснеженные яблоневые сады, а вдалеке уже виднелись первые дома — добротные, кирпичные, с печными трубами, из которых поднимался дым.
Артём прилип к окну. Он не был здесь почти два года — с тех пор, как родители были живы, и они приезжали на Пасху. Тогда всё было по-другому. Тогда он был просто внуком, а не «несовершеннолетним, находящимся в трудной жизненной ситуации».
Машина остановилась у ворот, выкрашенных синей краской. За ними виднелся небольшой дом с верандой, крытый шифером. Из трубы валил густой дым, а во дворе, несмотря на холод, стояла женщина в тёплом платке и телогрейке. Она всматривалась в машину, приставив ладонь к глазам.
Артём вышел первым.
Баба Надя — бабушка по матери — была маленькой, сухонькой, но с живыми, молодыми глазами. Она всплеснула руками и, не дожидаясь, пока он подойдёт, сама побежала к калитке.
— Внучек! — голос её сорвался, и она заплакала, уткнувшись лицом в его плечо. — Дождалась. Господи, дождалась.
Артём стоял, обнимая её, и чувствовал, как ком в горле становится всё больше. Он не плакал — не умел уже, — но что-то внутри дрогнуло и отпустило.
Из дома вышла тётя Люда — мамина сестра, полная, румяная женщина с такими же серыми глазами, как у мамы. Она не плакала, только смотрела на Артёма долгим, изучающим взглядом, а потом молча обняла и прижала к себе.
— Исхудал, — сказала она наконец. — Но живой. Это главное.
Виктор вышел из машины, деликатно держась в стороне. Баба Надя, заметив его, засуетилась:
— А вы кто? Вы с внучком? Проходите, проходите! У меня обед на плите, баня топится с утра. Вы его привезли — значит, родной человек!
— Виктор, — представился тренер. — Я его… ну, вроде как тренер.
— Значит, тренер, — баба Надя кивнула, словно это всё объясняло. — Мойте руки и за стол. Потом всё расскажете.
Они прошли в дом. Внутри пахло пирогами с капустой, сушёными травами и деревом. На столе уже стояли тарелки, нарезанный хлеб, соленья в маленьких мисочках. Тётя Люда хлопотала у плиты, помешивая что-то в большой кастрюле.
Артём сел на лавку у окна и вдруг почувствовал, как сильно он устал. Не физически — физическая усталость была привычной. Устал от постоянного напряжения, от ожидания удара, от необходимости быть взрослым каждую минуту своей жизни.
Здесь, в этом доме, пахнущем детством и пирогами, он мог просто быть. Хотя бы три дня.
— Ты ешь, ешь, — баба Надя пододвинула к нему тарелку с дымящимся борщом. — А потом расскажешь, что там у тебя за дела такие, что даже приехать не мог. Виктор, и вы кушайте. У меня на всех хватит.
Виктор благодарно кивнул и взял ложку. Артём посмотрел на него, потом на бабушку, на тётю Люду, которая наконец села за стол, вытирая руки о фартук.
И впервые за долгое время он улыбнулся не из вежливости, а по-настоящему.
Три дня тишины. Три дня без судов, без «Плазы», без автосервиса. Три дня, за которые нужно успеть надышаться перед последним рывком к совершеннолетию.
Он взял ложку и начал есть. Борщ был горячим, наваристым — таким, каким его готовила мама.
И от этого стало одновременно и больно, и тепло.
Вечером, когда стемнело, баба Надя затопила баню. Маленькая, почерневшая от времени избушка стояла в глубине огорода, и от неё шёл густой пар, смешиваясь с морозным воздухом.
Артём сидел на полке, вдыхая жар и запах берёзового веника, и слушал, как за стеной трещат дрова в печке. Виктор плескал на камни ковшом воду, и облако пара обжигало кожу, выгоняя из тела остатки городской усталости.
— Знаешь, — сказал Виктор, нарушая молчание, — я вчера звонил в «Плазу».
Артём напрягся.
— И что?
— Поговорил с управляющим. Объяснил, что парню нужно отойти от стресса, что суды эти его вымотали. Он, конечно, поворчал, но отпуск на неделю дал. Сказал, что за тобой место сохранят, но чтобы через неделю был как штык.
— А сервис?
— С сервисом проще. Дядя Вадик сказал: «Пусть парень отдыхает, я его хоть через месяц ждать буду». Так что у тебя неделя. Целая неделя, Артём.
Артём выдохнул. Неделя. Семь дней, когда не нужно думать о деньгах, о графике, о том, успеет ли он на электричку. Семь дней в доме, где его любят не за что-то, а просто потому, что он есть.
— Спасибо, Виктор.
— Не меня благодари. Ты сам заслужил. Просто прими как данность.
Они помолчали. Потом Виктор плеснул ещё воды на камни, и баня наполнилась шипением и жаром.
— А завтра, — сказал тренер, — я поеду обратно. У меня дела в городе. А ты оставайся. Отдохни, отоспись, наберись сил. Через неделю я за тобой приеду.
— Договорились.
Ночью Артём лежал на старой кровати в маленькой комнате, где когда-то спала его мама, когда была девочкой. На стене висели выцветшие фотографии в деревянных рамках. Он смотрел на них, узнавая молодую бабу Надю, деда, которого никогда не видел, маму с косичками.
В доме было тихо. Только где-то в печи потрескивали угли, да за окном шумел ветер, завывая в яблоневых ветвях.
Он достал телефон. Камера показывала пустую лестничную площадку. Дверь на месте. Скотч цел.
Артём отложил телефон и закрыл глаза.
Впервые за долгие месяцы он заснул без сновидений. Без голосов. Без тяжести.
Только тишина. Только покой. Только три дня, которые растянулись в целую неделю, подаренную ему людьми, которые, казалось, возникли из ниоткуда, чтобы удержать его на краю.
А где-то далеко, за сотни километров, в пустой квартире на двенадцатом этаже, тихо мерцала лампочка под потолком, и камера бесстрастно фиксировала пустоту, охраняя сон того, кто ещё не знал, что его настоящая битва даже не начиналась.
Глава 6. Степь и небо
Утром третьего дня Виктор уехал.
Артём стоял у ворот, глядя вслед удаляющемуся «Патролу», пока тот не скрылся за поворотом просёлочной дороги. В кармане завибрировал телефон — сообщение от тренера:
Он перечитал дважды. Неделя. Целых семь дней без города, без графиков, без вечного страха, что за спиной кто-то плетёт интриги. Артём сунул телефон в карман и глубоко вдохнул морозный воздух, пахнущий дымом и прелым сеном.
— Ну что, остаёшься? — раздался голос за спиной.
На крыльце стоял дед Степан — муж бабы Нади, которого Артём видел вчера мельком. Сухощавый, с обветренным лицом и большими, натруженными руками, он вышел покурить, но, услышав новость, замер с незажжённой сигаретой в пальцах.
— Остаюсь, — ответил Артём. — Если не прогоните.
Дед хмыкнул, сунул сигарету обратно в пачку и неожиданно твёрдо сказал:
— Своих не гоним. Иди в дом, замёрзнешь.
Это «своих» резануло слух приятной, давно забытой теплотой. Артём кивнул и пошёл к дому, чувствуя, как что-то внутри медленно оттаивает.
Земля, которая лечит
Баба Надя подняла его затемно. В деревне вставали рано — с петухами, которых держала соседка через два дома, и с первыми лучами солнца, едва пробивавшимися сквозь затянутое облаками небо.
— Внучек, поможешь мне с огородом? — спросила она, заглядывая в комнату. — Снег сошёл на дальнем участке, надо грядки проверить, да и парник подлатать.
Артём оделся в старый ватник, который нашёлся в сенях, и вышел во двор. Воздух был колючим, но уже чувствовалось дыхание приближающейся весны. Земля под ногами была влажной, тяжёлой, пахнущей перегноем и прошлогодней листвой.