Игорь Колесников – Тайный войн Всесоздателя (страница 11)
Они работали до полудня. Артём таскал доски для парника, вскапывал грядки, выдирал сорняки, которые каким-то чудом пережили зиму. Руки, привыкшие к гаечным ключам и штанге в спортзале, быстро вспомнили крестьянскую работу. Баба Надя только успевала указывать да поправлять, но чаще просто смотрела на внука с тихой, светлой гордостью.
— Отец твой, — сказала она вдруг, опираясь на черенок лопаты, — тоже любил землю. Мы с ним, бывало, картошку сажали, а он всё шутил: «Мама, вырасту — агрономом стану». Не стал. Но руки у него были золотые.
Артём молчал. Он почти не помнил отца работающим на земле — тот всё больше в офисе пропадал, строил бизнес, который так и не достроил. Но сейчас, держа в ладонях холодную, живую почву, он чувствовал какую-то древнюю, почти генетическую связь с этой землёй и с людьми, которые на ней трудились.
К обеду они вернулись в дом. Тётя Люда уже накрыла на стол — гречневая каша с тушёнкой, солёные огурцы, хлеб, испечённый вчера. Ели молча, с аппетитом, который приходит только после настоящей работы.
— Завтра я тебе кое-что покажу, — сказала тётя Люда, когда посуда была убрана. — У меня тут документы скопились. Ты парень грамотный, может, поможешь разобраться.
Артём кивнул, не подозревая, о каких документах идёт речь.
Терапевт, который видит больше
Тётя Людмила — сестра матери — работала терапевтом в районной больнице уже двадцать лет. В её небольшой комнате, служившей и спальней, и кабинетом, стоял старый письменный стол, заваленный папками, медицинскими картами и какими-то бланками.
— Садись, — она указала на стул. — Я тебе не просто так бумаги показываю. Ты в судах своих разбираешься, а в медицине — нет. А зря.
Она выложила перед ним несколько документов. Артём пробежал глазами — медицинская карта истца, того самого Толика Шныря, что подавал липовый иск. Диагнозы, заключения нарколога, справки из психдиспансера.
— Откуда это у вас? — спросил он, чувствуя, как сердце начинает биться чаще.
— Мир тесен, Артём. Шнырь этот два года назад лежал у нас в отделении с панкреатитом. Я его лечила. И карту его помню — он тогда буйный был, медсестёр пугал. А потом, когда ты рассказал про суд, я запросила копии. По знакомству, — она подмигнула. — У нас в больнице своя сеть.
Артём вчитывался в строки. Оказалось, что в медицинской карте, которую истец предоставил в суд, отсутствовали записи о принудительном лечении от алкоголизма и о постановке на учёт у психиатра. Кто-то аккуратно изъял эти страницы.
— Это фальсификация, — сказал он. — Если эти записи представить в суд…
— То дело может получить другой оборот, — закончила тётя Люда. — Я уже отправила заверенные копии твоему адвокату. Елене Викторовне. Она сказала, что это очень серьёзное подспорье.
Артём откинулся на спинку стула. Он смотрел на тётю Люду и не мог поверить, что человек, который, казалось, живёт совсем другой жизнью, так глубоко вник в его проблемы.
— Спасибо, — сказал он тихо. — Я даже не думал, что вы…
— А ты думай, — она улыбнулась. — Мы, деревенские, может, и не в судах сидим, но своих в обиду не даём. И маму твою я любила. И тебя люблю. Так что привыкай.
Дедушка, который выбрал жизнь
Вечером того же дня Артём сидел на лавочке у дома, глядя, как солнце садится за яблоневый сад. Дед Степан вышел с кружкой чая, сел рядом. Долго молчал, потом заговорил глухо:
— Ты вчера рассказал про родню свою, по отцу. Я всю ночь не спал.
Артём повернулся к нему. Дед смотрел прямо перед собой, на темнеющее небо.
— Я ведь пил, внук. Долго пил. После того, как дочка твоя мать уехала в город, а потом замуж вышла — я тосковал. Думал, бросила нас. А потом, когда она погибла… — голос его дрогнул, — я вообще чуть не спился. Баба Надя меня вытаскивала.
Он замолчал, сжимая кружку побелевшими пальцами.
— А вчера услышал, что с тобой делают. Родные люди. Кровь от крови. И понял: если я буду пить, я ничем не лучше их. Я тоже брошу тебя. А я не хочу.
Он повернулся к Артёму, и в его глазах стояли слёзы.
— Я с сегодняшнего дня — ни капли. Вот тебе слово. Не для себя — для тебя. Чтобы ты знал: есть у тебя дед, который не предаст.
Артём смотрел на старика и чувствовал, как к горлу подступает ком. Он хотел что-то сказать, но не мог. Просто протянул руку и сжал сухую, шершавую ладонь деда.
Они сидели так долго, пока совсем не стемнело.
Игорь и бумажная правда
На пятый день позвонил капитан Сазонов.
— Артём, привет. Я тут кое-что нарыл по твоему делу. Ты как, можешь говорить?
— Могу, Игорь.
— Короче, я поднял старые договоры, которые твой отец заключал перед аварией. Помнишь, ты говорил про офис, который так и не достроили?
— Помню.
— Там такая схема хитрая. Поставщик стройматериалов — фирма-однодневка, зарегистрированная на человека, который уже три года как умер. А деньги за поставки переводились на счёт, который принадлежит… — он сделал паузу, — твоей тётке. Ирине Соболевой.
Артём почувствовал, как внутри всё холодеет.
— Это точно?
— Точно. Я проверил через налоговую. Договоры фиктивные, подписи поддельные. Если это вскрыть, то твоя тётя может ответить за мошенничество в особо крупном размере. Я уже отправил копии твоему адвокату. Пусть решает, как это использовать.
— Игорь, я… я не знаю, как тебя благодарить.
— Не надо. Я просто делаю свою работу. И потом, — в голосе капитана послышалась усмешка, — мне самому интересно, чем эта история закончится. Ты держись там. Возвращайся с новыми силами.
Он отключился. Артём ещё долго сидел с телефоном в руке, переваривая услышанное. Его собственная тётка воровала у отца ещё при его жизни. А теперь пытается отобрать последнее у сына.
Он сжал зубы и выдохнул. Ничего. Теперь у него есть доказательства. Теперь у него есть люди, которые на его стороне.
Вечерние тропы
Каждый вечер, около восьми, когда солнце уже клонилось к закату, Артём уходил гулять.
Он выходил за околицу и шёл через поле, туда, где начиналась степь. Бескрайняя, укрытая пожухлой прошлогодней травой и редкими островками снега. Ветер здесь был другим — чистым, сильным, пахнущим полынью и мокрой землёй. Он выдувал из головы все мысли, оставляя только ощущение пространства и свободы.
Артём поднимался на невысокий холм — самую высокую точку в округе. Отсюда, с вершины, открывался вид на всю долину: домики села, тёмные полосы лесополос, извилистая лента замёрзшей речушки. А над головой — огромное, бездонное небо, в котором уже загорались первые звёзды.
Он садился на большой валун, торчащий из земли, и просто смотрел.
Думал о родителях. О том, как странно устроена жизнь: они ушли, а он остался. И теперь за него дерутся две семьи — одна по крови, но не по духу, другая — по духу, но почти чужая по крови.
Думал о бабе Наде, которая каждый день молится за него перед старой иконой в красном углу. О деде Степане, который третий день не притрагивается к спиртному и уже начал колоть дрова с какой-то новой, яростной энергией. О тёте Люде, которая ночами перебирает медицинские карты, чтобы помочь ему в суде. О Викторе, который возит его через полстраны и платит адвокату. Об Игоре, который копается в старых договорах. О Дмитрии-соседе, который повесил камеру и теперь следит за его дверью.
Он думал о Елене Викторовне. О её серых глазах и спокойном голосе. О том, как она сказала: «Вам нельзя сейчас сдаваться».
И понимал: он не сдастся. Не потому, что сильный. А потому, что теперь за ним стоят люди, которые в него поверили. И он не имеет права их подвести.
В девять часов, когда совсем темнело, он спускался с холма и шёл обратно. В доме его ждал горячий ужин, бабушкины пироги и тихие разговоры за чаем. Он засыпал без снов, а утром снова брался за лопату или шёл в степь.
Голос из другого мира
На шестой день зазвонил телефон. Номер был незнакомым, но Артём ответил.
— Привет, — раздался в трубке девичий голос, немного глуховатый, словно говорили из-за закрытой двери. — Это Катя. Твоя двоюродная сестра. По отцу.
Артём замер. Катя была дочерью тёти Иры — той самой, что пыталась отжать наследство. Они виделись всего несколько раз в жизни, на каких-то общих семейных сборищах, которые заканчивались скандалами. Катя была старше его на четыре года, училась где-то в Ростове, и Артём почти ничего о ней не знал.
— Привет, — осторожно ответил он.
— Я узнала, что у тебя там происходит, — сказала Катя. Голос её звучал устало, но без враждебности. — Мать мне ничего не рассказывает, но я не слепая. Она злая. Очень злая. На тебя, на твою мать, на родственников по её линии. Я не знаю, что между вами было, и не хочу знать.
Она замолчала, словно подбирая слова.
— Я звоню просто сказать: я в этом не участвую. И никогда не буду. Ты мой брат, хоть и двоюродный. И если ты когда-нибудь захочешь увидеться — просто поговорить, без всех этих дрязг — я буду рада.
Артём молчал. Он ожидал чего угодно — угроз, требований, попыток манипуляции. Но не этого.
— Спасибо, Катя, — сказал он наконец. — Я… я тоже буду рад. Правда. Просто сейчас всё очень сложно.
— Я понимаю. Ты держись там. И знай: не все Соболевы такие, как моя мать.
Она отключилась. Артём ещё долго смотрел на погасший экран. Потом набрал номер и написал ей сообщение: