«Когда-то я что-то такое писал…»
Когда-то я что-то такое писал,
фантазии чаще, чем были.
Ценители ржали, безмолвствовал зал,
иные ж меня полюбили.
Теперь я и сам-то себя не люблю
тогдашнего, глупого, злого.
Тверёзого труса, шута во хмелю.
А вы – полюбили такого.
Ни словом, ни знаком уже не солгу,
мне вымысел больше не нужен.
А ваша любовь достаётся врагу,
как поздний неправильный ужин.
«Ах, было мне пятнадцать лет…»
Ах, было мне пятнадцать лет,
я был не мамин и не папин,
зато уж знал, что я поэт,
почти как Дмитрий Веденяпин.
Теперь стою одной ногой
на ленте горе-транспортёра —
не Веденяпин, не другой,
но стану мамин-папин скоро.
По техническим причинам
Переносится вечер поэта такого-то
без особой причины, без явного повода,
ну а я-то как раз собирался прийти —
посидеть, пообщаться, свалить к десяти.
Две недели проходит – опять переносится.
Неуверенно держит очки переносица.
Может, что-то стряслось? Может, надо помочь?
Но порывы смиряет московская ночь.
Переносится снова, и снова, и снова
распиаренный вечер поэта такого.
Неужели не слышать уж нам никогда
эти строки, душистые, как резеда?
Просмолённого голоса фиоритуры,
отголоски судьбы и обломки культуры,
эти рифмы, что некогда шли на ура,
вдохновив нас на первые пробы пера?
А представьте – однажды возьмёт и объявится,
будет в правой сигара, а в левой красавица,
и четырнадцать верных, лениво пришед,
позабудут о том, что пришли на фуршет.
VI. Певчий Кащей
Докинз
Дураки читают по утрам.
К ним не прилетает Мэри Поппинс.
К ним невозмутимый, как сто грамм,
вваливается профессор Докинз.
«Я объехал тот и этот свет», —
говорит дедуля в коверкоте, —
«и нигде, представьте, Бога нет.
Так я написал в своём отчёте.
И с тех пор на завтрак и обед,
перед сном и всякую минуту
радуюсь тому, что Бога нет;
радоваться надо ж хоть чему-то.
«Бога нет!» – ликуют воробьи
и любая прочая пичуга.
«Бога нет!» – фракийские рабы,
в бой идя, приветствуют друг друга.
«Бога нет!» – устало и светло
говорю, и пустоту лелею,
и кому без Бога тяжело,
всех благословляю и жалею». 
