Поезд дальше не идёт
и не крутятся колёсики.
Поршни, вентили, насосики
не работают, и вот:
Кто-то сходит в «Детский мир»,
поменяет этот поезд.
Кто-то сходит в «Новый мир»,
отнесёт рассказ и повесть.
Кто-то скажет «холода»
и поправится: «покамест».
Кто-то все сотрёт как память
и оставит слово «да».
Марш
Похоже, со сцены уходим и мы
на цыпочках, мерно, под звуки
едва рукотворного марша любви,
ещё раз любви и разлуки.
Ещё раз по кумполу, жизнь, получай
при всем православном народе
от Баха бабах, от Шопена на чай
и от Мендельсона-Бартольди.
Пусть с нами на равных весёлая смерть
пирует под сводом подвала.
Когда мы уходим, включается свет,
как будто и тьмы не бывало.
Прощание
Это последние дни для синицы,
это последние дни.
Слева болит и никак не сболится,
справа горит городская больница,
ртуть выкипает в тени.
Это пернатых последние перья
море зажгли под окном.
Шёпотом, перетекающим в пенье,
тени знакомятся с новою тенью,
с телом прощается дом.
Плач занавесок, полёт занавесок,
пение в каждом окне.
Быстро съедается жизни довесок,
ворохи писем, любовей, поездок
дружно сгорают в огне.
На пиле
Никакущий человек из никаковья
переехал, поселился в Подмосковье
и по пятницам играет на пиле
попурри из лучших песен на земле.
Мыши пляшут, насекомые народы
на линолеуме водят хороводы
и вращается панельное жильё
и вокруг него соседское бельё.
Все тут пилят, но один теперь играет,
и никто, само собой, не умирает,
лишь порой себе отпилит невзначай
гнев, гордыню, сладострастие, печаль.
Хорошо явиться в город ниоткуда,
не страшиться ни суда, ни пересуда
и смотреть, как путеводная звезда
звать зовёт, но не уводит никуда.
«Куда носили, где похоронили…»
Куда носили, где похоронили —
не ваше дело, наше барахло.
Кто говорит, что тело уронили?
Оно под почву странствовать ушло.
Скажите, не выбалтывая лишку,
когда припрут хозяева земли: 
