В репе, редиске и хрене,
Стоя в реке по колени.
«Психи!» – кричат им из тьмы города —
Липецк, Иваново, Караганда, —
«Лучшая пища – крапива,
Жить без неё некрасиво!»
Но не услышат ни звука из тьмы
Два корабля среди вечной зимы,
Два ненасытных бедлама,
Полные света и хлама.
Осеннее
Она решила – недостоин,
Другой ей снился наяву,
Но я спокойный, добрый воин,
Я как-нибудь переживу.
Я старый воин, донна Роза,
Давно погибший на войне.
Понты, неискренность и поза
Хреново смотрятся на мне.
Мне грудь засыпало крестами,
Как наши площади листвой.
Последний раз иду мостами
Я с непокрытой головой.
Над нами небо проседает,
Ещё бы – дело к ноябрю.
А ваши розы – увядают,
А новых… я не подарю.
Толедо
Вы стремительно выросли, чёрт побери,
Разлетелись, упорные, как почтари,
Не оставив и тонкого следа.
Возмужав, а местами уже постарев,
Расселились на ветках нездешних дерев,
Ну, а я – я остался в Толедо.
Там, где синее солнце на красной воде,
Где весь день стрекотали кузнечики, где
Камни были и хлебом, и брынзой.
Где ходили платаны в полночный парад
И росли наши тени сквозь прутья оград,
Увеличены лунною линзой.
Вам, удачники, сукины дети, вольно
На восток и на запад буравить окно,
Севера чередуя с югами.
Я – неспешно хожу от дверей до дверей,
Я в еврейском квартале – последний еврей,
Утопающий в ангельском гаме.
Ну, ушли мусульмане – придут ледники…
Так минуты восторга и годы тоски
Перетрутся – и дышится ровно.
Надо мной Ориона горят рамена,
И товарным составом гремят времена,
И с бортов обрываются бревна.
Мёртвый город, где каждый окажется жив,
Мне не страшно отстукивать мёртвый мотив
В лабиринтах бесхозного крова.
А когда вы вернётесь – а будет и так, —
Вы усталыми крыльями сдержите такт,
Словно детское честное слово.
«Левантийский кораблик летит по волне…»
Левантийский кораблик летит по волне,
Пляшет солнце, как пробка в душистом вине,
Загорелые смотрятся турки,
Как из глины гончарной фигурки.
Мимо Кипра и Крита – вперёд и вперёд,
Ибо ветер восточный, как женщина, врёт: 
