Игорь Кадочников – Паук (страница 2)

Она рассмеялась. Звонко, беспечно. Этот смех резал по живому. «Ах, Максик… Ты такой наивный. Думал, я буду твоей вечной зайкой? Жизнь – она разнообразная!» Она отвернулась, поправляя прядь волос. «А этот… он просто интереснее. У него… перспективы».

«Перспективы…» – Максим выдохнул слово сейчас, как плевок. Его взгляд, мутный от боли и ярости, упал на стол. Рядом с фотографией лежал нож. Не кухонный затупившийся обмылок, а серьезный инструмент. Рабочий нож с широким, тяжелым клинком из углеродистой стали, заточенным до бритвенной остроты. Рукоять из темного дерева, изъеденного порезами и въевшейся грязью. Он лежал там, где его всегда клал Максим, вернувшись с завода. Блеск лезвия в тусклом свете казался холодным, зловещим, манящим.

Рука, все еще сжимавшая фотографию, задрожала. Пальцы сами собой разжались. Бумажка с улыбающейся Лерой безжизненно шлепнулась на липкую клеенку. А рука… рука потянулась к ножу. Пальцы скользнули по шершавой деревянной рукояти, ощущая знакомые вмятины, потом замкнулись на металлическом брюшке клинка у гарды. Холодок стали проник сквозь кожу, пробежал по венам. Вес ножа в руке был ужасающе… правильным.

«Они все одинаковые…» – зазвучал в голове новый голос, гнусный и шипящий, голос его собственной ненависти. «Лера… Татьяна… Алина… Все!»

Картина сменилась. Теперь он видел не Леру, а Татьяну. Та самая Татьяна, с которой все началось. Или продолжилось? Воспоминания сливались в грязный поток. Татьяна… Рыжая, с хищным взглядом. Они сидели в дешевом кафе «Уют» в центре города. Она – в новом, явно не по ее зарплате, красном платье, с игриво подведенными глазами. Он – тогда еще надеющийся, еще верящий в доброту.

«Макс, милый, – ее голос был сладким, как сироп, но глаза бегали. – У меня такая беда… Маме операция срочно нужна. Совсем чуть-чуть… Двадцать тысяч. Я тебе отдам, честно-честно! Зарплату получу – сразу!»

Он помнил, как копил эти деньги. Откладывал с каждой скудной зарплаты слесаря 5-го разряда. Мечтал купить себе новый инструмент. Но поверил ее слезам, ее трепещущим ресницам. Отдал все. Все до копейки.

А потом… Потом она исчезла. Телефон не отвечал. На работе сказали, что уволилась. А через неделю он увидел ее случайно. Она выходила из дорогого бутика, в новой шубке, смеясь в лицо какому-то щеголю в костюме. Его «мамины» двадцать тысяч висели на ней. Он подошел, спросил. Она лишь презрительно фыркнула: «Ой, Макс, ну ты и лох! Разве на такие мелочи можно что-то купить?» И ушла под руку с тем щеголем, даже не оглянувшись. Унижение было таким оглушительным, что он тогда чуть не бросился под грузовик.

Алина… Алина была третьей. Казалось, тихой, скромной библиотекаршей. Скромницей! Она вытащила из него последние остатки доверия, а потом… потом оказалось, что она просто использовала его квартиру для встреч со своим любовником, пока Максим был на ночной смене. Соседи рассказали. Со всеми пикантными подробностями. Как они смеялись здесь, в этой самой комнате, над его фотографией. Как пили его вино…

«Обманщицы…» – прошипел Максим сейчас, сжимая рукоять ножа так, что костяшки пальцев побелели. «Лгуньи… Шлюхи…» Каждое слово было как удар молота по наковальне его рассудка. В голове всплывали их лица – Лера, Татьяна, Алина. Их улыбки превращались в оскалы. Их глаза теряли тепло, становясь пустыми, жестокими. Они смеялись над ним. Хором. Громко. Над его наивностью, над его болью, над его одиночеством.

Гнев, черный и вязкий, как мазут, закипал в его груди, поднимаясь по горлу, сдавливая виски. Он не просто злился. Он ненавидел. Ненавидел их всех. Каждую, кто посмела поиграть его чувствами, использовать его, плюнуть в его искренность. Они отобрали у него все: веру, надежду, способность любить. Оставили только эту квартиру-гроб, этот запах тления и эту всепоглощающую ярость.

«Они заслуживают…» – подумал он, и мысль была уже не просто эмоцией, а холодным, железным выводом. «Они заслуживают наказания.»

Взгляд его упал на фотографию Леры, лежащую рядом. Солнечная улыбка теперь казалась ему дьявольской гримасой. Он представил не ее смех, а ее лицо, искаженное ужасом. Ее глаза, широко раскрытые, полные не смеха, а животного страха. Ее горло… такое же изящное, как на фото. И клинок… острый, холодный клинок его ножа…

Внезапно резкий стук в дверь врезался в его кошмарные фантазии. Максим вздрогнул, невольно сжав нож. Сердце бешено заколотилось.

– Максим Игнатьич? Вы дома? – донесся из-за двери старческий, дребезжащий голос соседки снизу, Марфы Семеновны. – Трубу у вас опять не прорвало? Вода капает к нам на кухню!

Максим замер. Ярость внутри него бушевала, требуя выхода. Он смотрел на дверь, представляя не старуху Марфу, а очередную обманщицу, пришедшую насмехаться. Его пальцы судорожно сжимали рукоять ножа. Кровь стучала в висках.

– Максим Игнатьич? – повторила Марфа Семеновна, постучав еще раз, уже не увереннее.

Он медленно, как автомат, поднялся со стула. Нож так и остался в его руке, тяжелый, готовый. Он сделал шаг к двери. Потом другой. тени на стене качнулись, приняв его искаженную яростью фигуру с поднятой рукой. Он подошел вплотную к двери. Замер. Дышал тяжело, рвано. Через тонкую щель между дверью и косяком он видел тусклый свет коридора и «Паук» старухиной тапки.

«Открыть?..» – промелькнула мысль. «Она тоже женщина… Она тоже…» Безумная логика ненависти искажала реальность.

Но потом он услышал, как Марфа Семеновна вздохнула и заковыляла прочь, бормоча что-то себе под нос о «невменяемых». Шаги затихли внизу по лестнице.

Напряжение медленно спало. Рука с ножом опустилась. Максим прислонился лбом к холодной поверхности двери. Минуту он просто стоял так, слушая бешеный стук собственного сердца, постепенно замедляющийся.

Когда он оторвался от двери и повернулся обратно к своей кухне-склепу, взгляд его был уже другим. Не безумным, а холодным. Решительным. Ярость не ушла, она кристаллизовалась в нечто твердое, неумолимое. Он посмотрел на нож в своей руке. Клинок поймал лучик света и сверкнул ледяным блеском.

«Заслуживают…» – повторил он шепотом, но теперь это было не сомнение, а приговор. Окончательный и бесповоротный. Он посмотрел на фотографию Леры. Больше никакой боли. Только холодное презрение. Он поднял ее, разорвал пополам прямо по улыбающемуся лицу, потом еще и еще, пока в руке не осталась лишь горстка мелких бумажек. Он бросил их на пол и растер сапогом.

Потом его взгляд уперся в окно. В грязное стекло, за которым лежал спящий, ничего не подозревающий Берёзовск. Город, где жили они. Все эти Леры, Татьяны, Алины… И другие. Наверняка такие же. Женщины. Обманщицы по своей сути.

Он подошел к окну, отодвинул занавеску. Тусклый свет фонаря во дворе выхватил его лицо – изможденное, с глубокими тенями под глазами, но с необычайно спокойным, почти отрешенным выражением. Только в глубине глаз тлел неугасимый огонек ненависти.

Рука с ножом висела вдоль тела. Он смотрел на город, на темные очертания домов, на редкие огоньки окон. Где-то там сейчас смеялась над очередным «лохом» новая Лера. Где-то клялась в вечной любви новая Татьяна. Где-то предавала новая Алина.

Максим Воронов глубоко вдохнул ночной воздух, пропитанный запахами бедности и увядания. Он ощутил холодную рукоять ножа в своей ладони. Вес правосудия. Его правосудия.

«Они заслуживают наказания, – прошептал он в стекло, за которым жил весь этот лживый мир. – И я его принесу. Начну… с нее. С последней капли.»

Он развернулся, решительно шагнул от окна. Не к кровати. Не к раковине. Он подошел к вешалке у двери, снял старую кожаную куртку, на ощупь нашел в кармане связку ключей от своего ржавого «Москвича». Потом взглянул на нож. Он не стал его прятать. Он сунул его за пояс брюк, под куртку. Холод стали прижался к телу, обещая… нечто.

Он открыл дверь и вышел на темную лестничную клетку. Замок щелкнул за его спиной. Шаги, тяжелые и мерные, застучали по бетонным ступеням.

Глава 2. Шериф

Здание ГУВД Берёзовска походило на раненого зверя. Построенное в эпоху брутального советского модернизма, оно некогда внушало трепет своими серыми бетонными блоками и узкими, как бойницы, окнами. Теперь же оно дышало запустением: штукатурка облупилась, обнажив ржавую арматуру, подъезды были заляпаны неизвестными надписями, а в вечно запотевших окнах нижних этажей мерцал тусклый свет, словно угасающая жизнь. Внутри пахло дешевым табаком, пылью архивов, жареным луком из буфета на первом этаже и подспудным запахом отчаяния – неизменным спутником провинциальных следственных отделов в безнадежных делах.

Кабинет следователей по особо важным делам, где теперь копошилась оперативная группа по «Пауку», был не лучше. Тесный, с низким потолком, он был завален стопками папок, кофейными стаканчиками, пепельницами, переполненными окурками. Стены, выкрашенные когда-то в веселенький салатовый, потемнели от времени и никотина. Единственным источником свежего воздуха была форточка, приоткрытая несмотря на ноябрьскую сырость, но она лишь впускала запах мокрого асфальта и выхлопных газов с улицы.

Дверь с выцветшей табличкой «СО-1» распахнулась с такой силой, что задрожали стекла в шкафу. Вошел Игорь Шериф.

Его вид был красноречивее любых слов. Высокий, под метр девяносто, с широкими плечами, которые теперь казались ссутулившимися под невыносимой тяжестью. Лицо – типично славянское, с резкими, словно вырубленными топором скулами и тяжелым подбородком – было землистым, покрытым двухдневной щетиной цвета спелой пшеницы. Под глубоко посаженными глазами, цвета промытого дождями неба, залегли фиолетово-синие тени такой глубины, что казалось, будто он не спал не двое, а две недели суток. Губы были сжаты в тонкую белую ниточку. На нем был темно-синий свитер с высоким воротом, на котором выделялись бледные разводы от соли – следы пота, давно высохшего. Поверх свитера – потрепанная кожаная куртка, расстегнутая. Брюки – такие же темно-синие, форменные, но мятые, с пятнами непонятного происхождения у колен. На ногах – тяжелые, потрепанные ботинки, на которых грязь с места последнего убийства еще не успела окончательно высохнуть.